Дорр стена памяти


Отзывы о книге Стена памяти (сборник)

"Но теперь я понимаю, что жизнь – это единственное, чего не истратишь. Она может кончиться у меня, может кончиться у тебя, но во всем мире ее запас никогда не кончится."

Уф, наконец-то дочитала. Это была первая мысль, которая меня посетила, как только я перевернула последнюю страницу. Но самое интересное, что к рассказам Дорра я еще вернусь (не к этим), у меня лежит ещё один сборник. Ага, напоминает тех самых мышей и кактус. Ну, ладно, не всё так плохо. Местами даже весьма не плохо.

Сборники рассказов чаще всего пишутся с одной тематикой, но вроде бы с совершенно разными рассказами. Тут идёт упор на то, что хоть один рассказик, а способен зацепить читателя. Ну, если, конечно, автор откровенно не твой, то такая ситуация вряд ли возможна. Так и у меня. Из 7 рассказов мне понравились 3. Не восторг, но вполне читабельные, интересные и с неплохим смыслом. Вот их названия:
Титульный рассказ "Стена памяти", "Плодитесь и размножайтесь", "Загробный мир" Мне бы хотелось обсудить каждый из этих рассказов.

"Стена памяти" - книга о женщине преклонных лет, которая не помнит свою жизнь. Но существует аппарат, который способен доставать воспоминания и записывать их на картриджи. Так вся жизнь старушки собрана в этих картриджах: детство, знакомство с мужем, его смерть, отношения и многое другое. А есть ещё воры воспоминаний, которые пытаются узнать, что нашел муж героини перед смертью.

Рассказ довольно тягучий, но меня понравилась идея. На самом деле страшно жить, не помня ничего. Спускаться на кухню и не помнить, что ты была здесь ночью. Не помнить смерти мужа, не помнить своих друзей. И картриджи памяти -хорошо или плохо. С одной стороны это как наркотик, тебе хочется вечно пересматривать приятные моменты. Но с другой - так ты помнишь хотя бы что-то.

"Плодитесь и размножайтесь. Этот рассказ довольно актуален в наше время. Как часто паре, которая вместе уже много лет, начинают задавать вопросы по поводу детей. И не задумываются, что вопрос может быть юестактным и болезненным. Ведь многие страдают бесплодием. В этом рассказе Дорр показал через что проходят люди с диагнозом "бесплодие" для того, чтобы иметь ребёнка.

"Загробный мир" - самый тяжёлый рассказ. Я не буду вдаваться в подробности. Лишь скажу, что он о двенадцати девочках-еврейках, которым довелось жить в Германии в 30-е годы XX века. Одна из них выжила. Но она хранит память. Воспоминания не оставляют её ни на минуту. Пронзительный рассказ, задевает за живое.

Все рассказы объединяет одна общая тематика - память и воспоминания. Вроде бы все рассказы разные, но тем не менее невидимая ниточка тянется от одного к другому. Воспоминания могут приносить боль и радость, могут быть счастливыми и грустными. У каждого человека своя специфика памяти. И непонятно, когда нахлынут воспоминания. Кому-то нужно прийти на "памятное место", кому-то включить песню, кому-то посмотреть фотографии.

В целом мне понравилось как пишет Дорр. Понравилось, что он разбирается в том, о чём пишет. Понравилось, что затрагивает абсолютно разные сферы жизни. Но, к сожалению, 4 рассказа из 7 показались мне пустыми и неинтересными.

Отдельное спасибо переводчику. Он не просто перевёл книгу, он ещё и дал кучу объяснений, в некоторых местах оспаривая утверждения автора. Пояснения переводчика, а их, на минутку, порядка 140, занимают 26 страниц. И многие из них действительно познавательные и помогают лучше понять, что хотел донести автор. Поэтому пояснения необходимо читать не в конце, а именно во время чтения рассказов, постоянно заглядывая в примечания.

Советовать не буду. Как уже писала выше, у меня есть ещё один сборник рассказов. Его я обязательно прочитаю когда-нибудь. Уверенна, что и там найду что-то стоящее для себя.

www.livelib.ru

Энтони Дорр - Стена памяти (сборник) » MYBRARY: Электронная библиотека деловой и учебной литературы. Читаем онлайн.

Впервые на русском – сборник Энтони Дорра, автора поразительного международного бестселлера «Весь невидимый нам свет» (роман получил Пулицеровскую премию и стал финалистом Национальной книжной премии США) и сборника «Собиратель ракушек». Семь трогательных, поэтичных историй о вечных и неразрешимых проблемах, о бескрайней природе и месте человека в ней, о непостижимости любви и невыносимости утраты, но в первую очередь – о памяти как о том, что придает жизни смысл, как о хрупкой нити, связывающей нас с другими людьми и с нашим собственным «я». Как было сказано в одной из рецензий: «При чтении рассказов Дорра в нас пробуждается то восторженное чувство, которое мы испытываем лишь от сильной любви к близкому человеку или предмету наших занятий».

Энтони Дорр

Стена памяти (сборник)

Anthony Doerr

MEMORY WALL

Copyright © Anthony Doerr, 2010

All rights reserved

© В. Бошняк, перевод, примечания, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Энтони Дорр – талантливый и бесстрашный писатель нового поколения. Он смело поднимает самые важные вопросы человеческого бытия. Его персонажи проявляют жизнестойкость, их приключения обретают эпический размах.

Элизабет Гилберт, автор «Есть, молиться, любить»

Всезнающий и всевидящий – как Д. Г. Лоуренс, Толстой, Пинчон, Делилло, – Дорр безошибочно подмечает и узор на крыльях бабочки, и мельчайшие частицы материи во Вселенной, но при этом не обходит стороной неразрешимые вечные вопросы.

The Philadelphia Inquirer

Дорр установил новый стандарт того, на что способна сама форма рассказа. Его короткие истории настолько глубоки, настолько масштабны, что действуют как романы.

Дейв Эггерс

Редко встречаешь писателя, который поможет тебе увидеть мир по-новому. А Дорр делает это на каждой странице!

The Boston Globe

Дорр – выдающийся стилист. Путешествия его героев по миру внешнему и миру внутреннему одинаково завораживают читателя.

Guardian

В этих историях отражается и чудо, и ледяное равнодушие природы; Дорр – великолепный рассказчик.

Outside

При чтении рассказов Дорра в нас пробуждается то восторженное чувство, которое мы испытываем лишь от сильной любви к близкому человеку или предмету наших занятий.

TLS

Благодаря безупречной, классической манере изложения чудеса у Дорра кажутся естественными. Впечатляюще!

Sunday Times

Дорр выступает здесь как свидетель истории – не той истории, что повествует о масштабных событиях и великих людях, а о той, что высвечивает безымянные уголки, из которых и вырастают лучшие рассказы. Это как раз тот редкий случай, когда писатель, не поддаваясь на банальные соблазны, выстраивает незаурядную, сильную и внятную музыку прозы.

Колум Маккэнн

Дорр создает мистическую атмосферу твердым, рассудительным и изящным слогом. После того как вы прочтете книгу, ее персонажи еще долго будут являться вам во сне.

Venue

Проза Дорра завораживает, в его выразительных фразах сочетается зоркость натуралиста и поэтическая образность.

The New York Times Book Review

Энтони Дорр – прекрасный писатель нового поколения. Его рассказы отличает проникновенная глубина и внимание к забытым или вообще неисследованным областям. Эти рассказы не просто описывают красоту – они ее создают.

Рик Басс

Дорр всецело охвачен мыслью о том, что форма материальных объектов может быть подобна форме тех вещей, которые мы лишь пытаемся постичь, – это любовь, утрата, память… Автору удается разбередить наши чувства, когда он обращает свою острую наблюдательность на муки человеческих переживаний.

Hampstead & Highgate Express

Энтони Дорр родился в американском штате Огайо. Некоторое время писатель жил за границей – в Новой Зеландии и на африканском континенте. Затем Дорр вернулся на родину и поселился в штате Айдахо. Возможность увидеть другие страны значительно обогатила внутренний мир Дорра. Яркие описания природы – не результат многочасового чтения книг или статей в интернете. Почти все, о чем пишет Энтони Дорр, он видел собственными глазами. Русскоязычным читателям американский писатель известен сборником рассказов «Собиратель ракушек» и романом «Весь невидимый нам свет», за который автор был удостоен международного признания и Пулицеровской премии.

Real-books.ru

Посвящается Шоне

Понимание того, что наша жизнь состоит только из памяти, приходит тогда, когда начинаешь ее терять, утрачивая постепенно, кусочками. А жизнь без памяти – это вообще не жизнь, так же как разум без самовыражения – не разум. Память – это связность мысли, сама возможность мыслить, чувствовать, даже действовать. Без нее мы ничто.

Луис Бунюэль. Мой последний вздох

Высокий мужчина во дворе

Альме Коначек семьдесят четыре года, она живет во Вредехуке{1}; Вредехук – это пригород Кейптауна, где теплые дожди, широкие окна солидных вилл и бесшумные хищные автомобили. Позади ее садика вздымается Столовая гора – огромная, зеленая и волнистая, а взгляду с кухонной веранды подмигивают тысячи городских огней, плавающих в волнах тумана и мерцающих, будто свечи.

Однажды ноябрьской ночью, уже под утро, часа в три, Альма просыпается и слышит, как стальную мощную решетку, защищающую входную дверь, с лязгом раздвигают и кто-то проникает в дом. Ее рука дергается, вода из стакана выплескивается на ночной столик. В гостиной раздается громкий скрип половицы. Слышит она и нечто весьма похожее на чье-то дыхание. Вода со столика стекает на пол.

– Хэлло? – шепотом выдавливает из себя Альма.

В коридоре не иначе как чья-то тень. С лестницы доносится скрип подошвы, и тишина. В комнату вливается ночной воздух, пахнущий жасмином и угольным дымком. Альма прижимает к сердцу кулачок.

За окнами веранды по небу над городом плывут освещенные луной клочья облаков. Пролитая вода подбирается к порогу спальни.

– Кто там? Там кто-то есть?

Старинные напольные часы в гостиной отбивают секунды. У Альмы громко стучит в ушах. Ей кажется, что комната вращается. Медленно-медленно.

– Гарольд? – Тут Альма вспоминает, что Гарольд умер, но ничего не может с собой поделать. – Гарольд?

Опять шаги, теперь уже на втором этаже, опять ропщет какая-то половица. Проходит, может быть, минута. Чу… Что за звук? Кто-то спускается по лестнице? На то, чтобы набраться храбрости и, шаркая, пройти в гостиную самой, уходит еще не меньше минуты.

Входная дверь распахнута настежь. Светофор на верхнем углу улицы вспыхивает желтым, желтым, желтым. Листва не шелохнется, дома темны. Альма рывком задвигает решетку, захлопывает дверь, засов на место, бросает взгляд сквозь решетку наружу. А через двадцать секунд стоит у стола в прихожей, вертит в пальцах авторучку.

Какой-то мужчина, пишет она. Высокий мужчина во дворе.

Альма, босая и без парика, стоит в верхней спальне, в руке фонарик. Часы в гостиной тикают и тикают, завершают ночь. Мгновение назад Альма делала что-то очень важное, в этом она совершенно уверена. Что-то жизненно важное. Но теперь не может вспомнить, что именно.

Одно из окон распахнуто. Гостевая кровать аккуратно застелена, покрывало расправлено ровно. На тумбочке у кровати стоит аппарат размером с микроволновку с приклепанной табличкой: «Собственность кейптаунского Института исследования памяти». От него отходят три витых шнура, ведут к чему-то слегка напоминающему мотоциклетный шлем.

Стена напротив Альмы вся сплошь облеплена листочками бумаги. Среди них диаграммы, карты, попадаются мятые клочки, испещренные каракулями. Там не только бумажки: в глаза сразу бросаются пластиковые картриджи размером со спичечный коробок, на крышке каждого выгравирован четырехзначный номер и каждый с дырочкой – этими дырочками они надеты на вбитые в стену гвозди.

Луч фонарика в руке Альмы упирается в цветную фотографию, на которой мужчина в закатанных до колен штанах выходит из морских волн. Она касается пальцем ее края. На лице мужчины не то улыбка, не то гримаса. Вода холодная. Через все фото надпись, сделанная – она это знает – ее рукой: его имя, Гарольд. Этот мужчина ей знаком. Закрыв глаза, она может припомнить розовый цвет его десен, морщины у него на шее, его руки с узловатыми костяшками пальцев. Он был ее мужем.

А вокруг фото сплошь бумажки, бумажки и пластиковые картриджи расходящимися и наползающими друг на друга кругами и слоями – одни на гвоздиках, другие пришпилены булавками или прилеплены жевательной резинкой. Здесь списки неотложных дел, краткие записи, рисунки, изображающие каких-то, видимо, доисторических зверей и чудовищ. На одной бумажке написано: Феко можно верить. Рядом: Кока-колу брать у Полли. Здесь же рекламка: Агентство недвижимости «Портер пропертиз». Попадаются странные словечки: дейноцефалы, позднепермский период, массовые кладбища позвоночных.{2} Некоторые клочки бумаги пусты, на других следы торопливых подтирок, помарки и вычеркивания. На одной из страничек, вырванных из какой-то брошюры, многократно подчеркнута фраза: Воспоминания содержатся не внутри клеток, а в межклеточном пространстве; при этом линии подчеркивания проведены неверной рукой, сикось-накось.

mybrary.ru

Читать книгу «Стена памяти (сборник)» онлайн полностью — Энтони Дорр — MyBook.

Anthony Doerr

MEMORY WALL

Copyright © Anthony Doerr, 2010

All rights reserved

© В. Бошняк, перевод, примечания, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Энтони Дорр – талантливый и бесстрашный писатель нового поколения. Он смело поднимает самые важные вопросы человеческого бытия. Его персонажи проявляют жизнестойкость, их приключения обретают эпический размах.

Элизабет Гилберт, автор «Есть, молиться, любить»

Всезнающий и всевидящий – как Д. Г. Лоуренс, Толстой, Пинчон, Делилло, – Дорр безошибочно подмечает и узор на крыльях бабочки, и мельчайшие частицы материи во Вселенной, но при этом не обходит стороной неразрешимые вечные вопросы.

The Philadelphia Inquirer

Дорр установил новый стандарт того, на что способна сама форма рассказа. Его короткие истории настолько глубоки, настолько масштабны, что действуют как романы.

Дейв Эггерс

Редко встречаешь писателя, который поможет тебе увидеть мир по-новому. А Дорр делает это на каждой странице!

The Boston Globe

Дорр – выдающийся стилист. Путешествия его героев по миру внешнему и миру внутреннему одинаково завораживают читателя.

Guardian

В этих историях отражается и чудо, и ледяное равнодушие природы; Дорр – великолепный рассказчик.

Outside

При чтении рассказов Дорра в нас пробуждается то восторженное чувство, которое мы испытываем лишь от сильной любви к близкому человеку или предмету наших занятий.

TLS

Благодаря безупречной, классической манере изложения чудеса у Дорра кажутся естественными. Впечатляюще!

Sunday Times

Дорр выступает здесь как свидетель истории – не той истории, что повествует о масштабных событиях и великих людях, а о той, что высвечивает безымянные уголки, из которых и вырастают лучшие рассказы. Это как раз тот редкий случай, когда писатель, не поддаваясь на банальные соблазны, выстраивает незаурядную, сильную и внятную музыку прозы.

Колум Маккэнн

Дорр создает мистическую атмосферу твердым, рассудительным и изящным слогом. После того как вы прочтете книгу, ее персонажи еще долго будут являться вам во сне.

Venue

Проза Дорра завораживает, в его выразительных фразах сочетается зоркость натуралиста и поэтическая образность.

The New York Times Book Review

Энтони Дорр – прекрасный писатель нового поколения. Его рассказы отличает проникновенная глубина и внимание к забытым или вообще неисследованным областям. Эти рассказы не просто описывают красоту – они ее создают.

Рик Басс

Дорр всецело охвачен мыслью о том, что форма материальных объектов может быть подобна форме тех вещей, которые мы лишь пытаемся постичь, – это любовь, утрата, память… Автору удается разбередить наши чувства, когда он обращает свою острую наблюдательность на муки человеческих переживаний.

Hampstead & Highgate Express

Энтони Дорр родился в американском штате Огайо. Некоторое время писатель жил за границей – в Новой Зеландии и на африканском континенте. Затем Дорр вернулся на родину и поселился в штате Айдахо. Возможность увидеть другие страны значительно обогатила внутренний мир Дорра. Яркие описания природы – не результат многочасового чтения книг или статей в интернете. Почти все, о чем пишет Энтони Дорр, он видел собственными глазами. Русскоязычным читателям американский писатель известен сборником рассказов «Собиратель ракушек» и романом «Весь невидимый нам свет», за который автор был удостоен международного признания и Пулицеровской премии.

Real-books.ru

Посвящается Шоне

Понимание того, что наша жизнь состоит только из памяти, приходит тогда, когда начинаешь ее терять, утрачивая постепенно, кусочками. А жизнь без памяти – это вообще не жизнь, так же как разум без самовыражения – не разум. Память – это связность мысли, сама возможность мыслить, чувствовать, даже действовать. Без нее мы ничто.

Луис Бунюэль. Мой последний вздох


Стена памяти

Высокий мужчина во дворе

Альме Коначек семьдесят четыре года, она живет во Вредехуке{1}; Вредехук – это пригород Кейптауна, где теплые дожди, широкие окна солидных вилл и бесшумные хищные автомобили. Позади ее садика вздымается Столовая гора – огромная, зеленая и волнистая, а взгляду с кухонной веранды подмигивают тысячи городских огней, плавающих в волнах тумана и мерцающих, будто свечи.

Однажды ноябрьской ночью, уже под утро, часа в три, Альма просыпается и слышит, как стальную мощную решетку, защищающую входную дверь, с лязгом раздвигают и кто-то проникает в дом. Ее рука дергается, вода из стакана выплескивается на ночной столик. В гостиной раздается громкий скрип половицы. Слышит она и нечто весьма похожее на чье-то дыхание. Вода со столика стекает на пол.

– Хэлло? – шепотом выдавливает из себя Альма.

В коридоре не иначе как чья-то тень. С лестницы доносится скрип подошвы, и тишина. В комнату вливается ночной воздух, пахнущий жасмином и угольным дымком. Альма прижимает к сердцу кулачок.

За окнами веранды по небу над городом плывут освещенные луной клочья облаков. Пролитая вода подбирается к порогу спальни.

– Кто там? Там кто-то есть?

Старинные напольные часы в гостиной отбивают секунды. У Альмы громко стучит в ушах. Ей кажется, что комната вращается. Медленно-медленно.

– Гарольд? – Тут Альма вспоминает, что Гарольд умер, но ничего не может с собой поделать. – Гарольд?

Опять шаги, теперь уже на втором этаже, опять ропщет какая-то половица. Проходит, может быть, минута. Чу… Что за звук? Кто-то спускается по лестнице? На то, чтобы набраться храбрости и, шаркая, пройти в гостиную самой, уходит еще не меньше минуты.

Входная дверь распахнута настежь. Светофор на верхнем углу улицы вспыхивает желтым, желтым, желтым. Листва не шелохнется, дома темны. Альма рывком задвигает решетку, захлопывает дверь, засов на место, бросает взгляд сквозь решетку наружу. А через двадцать секунд стоит у стола в прихожей, вертит в пальцах авторучку.

Какой-то мужчина, пишет она. Высокий мужчина во дворе.

mybook.ru

Читать онлайн "Стена памяти (сборник)" автора Дорр Энтони - RuLit

Энтони Дорр

Стена памяти (сборник)

Anthony Doerr

MEMORY WALL

Copyright © Anthony Doerr, 2010

All rights reserved

© В. Бошняк, перевод, примечания, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Энтони Дорр – талантливый и бесстрашный писатель нового поколения. Он смело поднимает самые важные вопросы человеческого бытия. Его персонажи проявляют жизнестойкость, их приключения обретают эпический размах.

Элизабет Гилберт, автор «Есть, молиться, любить»

Всезнающий и всевидящий – как Д. Г. Лоуренс, Толстой, Пинчон, Делилло, – Дорр безошибочно подмечает и узор на крыльях бабочки, и мельчайшие частицы материи во Вселенной, но при этом не обходит стороной неразрешимые вечные вопросы.

The Philadelphia Inquirer

Дорр установил новый стандарт того, на что способна сама форма рассказа. Его короткие истории настолько глубоки, настолько масштабны, что действуют как романы.

Дейв Эггерс

Редко встречаешь писателя, который поможет тебе увидеть мир по-новому. А Дорр делает это на каждой странице!

The Boston Globe

Дорр – выдающийся стилист. Путешествия его героев по миру внешнему и миру внутреннему одинаково завораживают читателя.

Guardian

В этих историях отражается и чудо, и ледяное равнодушие природы; Дорр – великолепный рассказчик.

Outside

При чтении рассказов Дорра в нас пробуждается то восторженное чувство, которое мы испытываем лишь от сильной любви к близкому человеку или предмету наших занятий.

TLS

Благодаря безупречной, классической манере изложения чудеса у Дорра кажутся естественными. Впечатляюще!

Sunday Times

Дорр выступает здесь как свидетель истории – не той истории, что повествует о масштабных событиях и великих людях, а о той, что высвечивает безымянные уголки, из которых и вырастают лучшие рассказы. Это как раз тот редкий случай, когда писатель, не поддаваясь на банальные соблазны, выстраивает незаурядную, сильную и внятную музыку прозы.

Колум Маккэнн

Дорр создает мистическую атмосферу твердым, рассудительным и изящным слогом. После того как вы прочтете книгу, ее персонажи еще долго будут являться вам во сне.

Venue

Проза Дорра завораживает, в его выразительных фразах сочетается зоркость натуралиста и поэтическая образность.

The New York Times Book Review

Энтони Дорр – прекрасный писатель нового поколения. Его рассказы отличает проникновенная глубина и внимание к забытым или вообще неисследованным областям. Эти рассказы не просто описывают красоту – они ее создают.

Рик Басс

Дорр всецело охвачен мыслью о том, что форма материальных объектов может быть подобна форме тех вещей, которые мы лишь пытаемся постичь, – это любовь, утрата, память… Автору удается разбередить наши чувства, когда он обращает свою острую наблюдательность на муки человеческих переживаний.

Hampstead & Highgate Express

Энтони Дорр родился в американском штате Огайо. Некоторое время писатель жил за границей – в Новой Зеландии и на африканском континенте. Затем Дорр вернулся на родину и поселился в штате Айдахо. Возможность увидеть другие страны значительно обогатила внутренний мир Дорра. Яркие описания природы – не результат многочасового чтения книг или статей в интернете. Почти все, о чем пишет Энтони Дорр, он видел собственными глазами. Русскоязычным читателям американский писатель известен сборником рассказов «Собиратель ракушек» и романом «Весь невидимый нам свет», за который автор был удостоен международного признания и Пулицеровской премии.

Real-books.ru

Посвящается Шоне

Понимание того, что наша жизнь состоит только из памяти, приходит тогда, когда начинаешь ее терять, утрачивая постепенно, кусочками. А жизнь без памяти – это вообще не жизнь, так же как разум без самовыражения – не разум. Память – это связность мысли, сама возможность мыслить, чувствовать, даже действовать. Без нее мы ничто.

Луис Бунюэль. Мой последний вздох

Высокий мужчина во дворе

Альме Коначек семьдесят четыре года, она живет во Вредехуке{1}; Вредехук – это пригород Кейптауна, где теплые дожди, широкие окна солидных вилл и бесшумные хищные автомобили. Позади ее садика вздымается Столовая гора – огромная, зеленая и волнистая, а взгляду с кухонной веранды подмигивают тысячи городских огней, плавающих в волнах тумана и мерцающих, будто свечи.

вернуться

…она живет во Вредехуке… – Vredehoek на африкаанс значит «мирный уголок».

www.rulit.me

Читать онлайн книгу «Стена памяти» бесплатно — Страница 1

Энтони Дорр

Стена памяти (сборник)

Anthony Doerr

MEMORY WALL

Copyright © Anthony Doerr, 2010

All rights reserved

© В. Бошняк, перевод, примечания, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Энтони Дорр – талантливый и бесстрашный писатель нового поколения. Он смело поднимает самые важные вопросы человеческого бытия. Его персонажи проявляют жизнестойкость, их приключения обретают эпический размах.

Элизабет Гилберт, автор «Есть, молиться, любить»

Всезнающий и всевидящий – как Д. Г. Лоуренс, Толстой, Пинчон, Делилло, – Дорр безошибочно подмечает и узор на крыльях бабочки, и мельчайшие частицы материи во Вселенной, но при этом не обходит стороной неразрешимые вечные вопросы.

The Philadelphia Inquirer

Дорр установил новый стандарт того, на что способна сама форма рассказа. Его короткие истории настолько глубоки, настолько масштабны, что действуют как романы.

Дейв Эггерс

Редко встречаешь писателя, который поможет тебе увидеть мир по-новому. А Дорр делает это на каждой странице!

The Boston Globe

Дорр – выдающийся стилист. Путешествия его героев по миру внешнему и миру внутреннему одинаково завораживают читателя.

Guardian

В этих историях отражается и чудо, и ледяное равнодушие природы; Дорр – великолепный рассказчик.

Outside

При чтении рассказов Дорра в нас пробуждается то восторженное чувство, которое мы испытываем лишь от сильной любви к близкому человеку или предмету наших занятий.

TLS

Благодаря безупречной, классической манере изложения чудеса у Дорра кажутся естественными. Впечатляюще!

Sunday Times

Дорр выступает здесь как свидетель истории – не той истории, что повествует о масштабных событиях и великих людях, а о той, что высвечивает безымянные уголки, из которых и вырастают лучшие рассказы. Это как раз тот редкий случай, когда писатель, не поддаваясь на банальные соблазны, выстраивает незаурядную, сильную и внятную музыку прозы.

Колум Маккэнн

Дорр создает мистическую атмосферу твердым, рассудительным и изящным слогом. После того как вы прочтете книгу, ее персонажи еще долго будут являться вам во сне.

Venue

Проза Дорра завораживает, в его выразительных фразах сочетается зоркость натуралиста и поэтическая образность.

The New York Times Book Review

Энтони Дорр – прекрасный писатель нового поколения. Его рассказы отличает проникновенная глубина и внимание к забытым или вообще неисследованным областям. Эти рассказы не просто описывают красоту – они ее создают.

Рик Басс

Дорр всецело охвачен мыслью о том, что форма материальных объектов может быть подобна форме тех вещей, которые мы лишь пытаемся постичь, – это любовь, утрата, память… Автору удается разбередить наши чувства, когда он обращает свою острую наблюдательность на муки человеческих переживаний.

Hampstead & Highgate Express

Энтони Дорр родился в американском штате Огайо. Некоторое время писатель жил за границей – в Новой Зеландии и на африканском континенте. Затем Дорр вернулся на родину и поселился в штате Айдахо. Возможность увидеть другие страны значительно обогатила внутренний мир Дорра. Яркие описания природы – не результат многочасового чтения книг или статей в интернете. Почти все, о чем пишет Энтони Дорр, он видел собственными глазами. Русскоязычным читателям американский писатель известен сборником рассказов «Собиратель ракушек» и романом «Весь невидимый нам свет», за который автор был удостоен международного признания и Пулицеровской премии.

Real-books.ru

Посвящается Шоне

Понимание того, что наша жизнь состоит только из памяти, приходит тогда, когда начинаешь ее терять, утрачивая постепенно, кусочками. А жизнь без памяти – это вообще не жизнь, так же как разум без самовыражения – не разум. Память – это связность мысли, сама возможность мыслить, чувствовать, даже действовать. Без нее мы ничто.

Луис Бунюэль. Мой последний вздох

Стена памяти

Высокий мужчина во дворе

Альме Коначек семьдесят четыре года, она живет во Вредехуке{1}; Вредехук – это пригород Кейптауна, где теплые дожди, широкие окна солидных вилл и бесшумные хищные автомобили. Позади ее садика вздымается Столовая гора – огромная, зеленая и волнистая, а взгляду с кухонной веранды подмигивают тысячи городских огней, плавающих в волнах тумана и мерцающих, будто свечи.

Однажды ноябрьской ночью, уже под утро, часа в три, Альма просыпается и слышит, как стальную мощную решетку, защищающую входную дверь, с лязгом раздвигают и кто-то проникает в дом. Ее рука дергается, вода из стакана выплескивается на ночной столик. В гостиной раздается громкий скрип половицы. Слышит она и нечто весьма похожее на чье-то дыхание. Вода со столика стекает на пол.

– Хэлло? – шепотом выдавливает из себя Альма.

В коридоре не иначе как чья-то тень. С лестницы доносится скрип подошвы, и тишина. В комнату вливается ночной воздух, пахнущий жасмином и угольным дымком. Альма прижимает к сердцу кулачок.

За окнами веранды по небу над городом плывут освещенные луной клочья облаков. Пролитая вода подбирается к порогу спальни.

– Кто там? Там кто-то есть?

Старинные напольные часы в гостиной отбивают секунды. У Альмы громко стучит в ушах. Ей кажется, что комната вращается. Медленно-медленно.

– Гарольд? – Тут Альма вспоминает, что Гарольд умер, но ничего не может с собой поделать. – Гарольд?

Опять шаги, теперь уже на втором этаже, опять ропщет какая-то половица. Проходит, может быть, минута. Чу… Что за звук? Кто-то спускается по лестнице? На то, чтобы набраться храбрости и, шаркая, пройти в гостиную самой, уходит еще не меньше минуты.

Входная дверь распахнута настежь. Светофор на верхнем углу улицы вспыхивает желтым, желтым, желтым. Листва не шелохнется, дома темны. Альма рывком задвигает решетку, захлопывает дверь, засов на место, бросает взгляд сквозь решетку наружу. А через двадцать секунд стоит у стола в прихожей, вертит в пальцах авторучку.

Какой-то мужчина, пишет она. Высокий мужчина во дворе.

Стена памяти

Альма, босая и без парика, стоит в верхней спальне, в руке фонарик. Часы в гостиной тикают и тикают, завершают ночь. Мгновение назад Альма делала что-то очень важное, в этом она совершенно уверена. Что-то жизненно важное. Но теперь не может вспомнить, что именно.

Одно из окон распахнуто. Гостевая кровать аккуратно застелена, покрывало расправлено ровно. На тумбочке у кровати стоит аппарат размером с микроволновку с приклепанной табличкой: «Собственность кейптаунского Института исследования памяти». От него отходят три витых шнура, ведут к чему-то слегка напоминающему мотоциклетный шлем.

Стена напротив Альмы вся сплошь облеплена листочками бумаги. Среди них диаграммы, карты, попадаются мятые клочки, испещренные каракулями. Там не только бумажки: в глаза сразу бросаются пластиковые картриджи размером со спичечный коробок, на крышке каждого выгравирован четырехзначный номер и каждый с дырочкой – этими дырочками они надеты на вбитые в стену гвозди.

Луч фонарика в руке Альмы упирается в цветную фотографию, на которой мужчина в закатанных до колен штанах выходит из морских волн. Она касается пальцем ее края. На лице мужчины не то улыбка, не то гримаса. Вода холодная. Через все фото надпись, сделанная – она это знает – ее рукой: его имя, Гарольд. Этот мужчина ей знаком. Закрыв глаза, она может припомнить розовый цвет его десен, морщины у него на шее, его руки с узловатыми костяшками пальцев. Он был ее мужем.

А вокруг фото сплошь бумажки, бумажки и пластиковые картриджи расходящимися и наползающими друг на друга кругами и слоями – одни на гвоздиках, другие пришпилены булавками или прилеплены жевательной резинкой. Здесь списки неотложных дел, краткие записи, рисунки, изображающие каких-то, видимо, доисторических зверей и чудовищ. На одной бумажке написано: Феко можно верить. Рядом: Кока-колу брать у Полли. Здесь же рекламка: Агентство недвижимости «Портер пропертиз». Попадаются странные словечки: дейноцефалы, позднепермский период, массовые кладбища позвоночных.{2} Некоторые клочки бумаги пусты, на других следы торопливых подтирок, помарки и вычеркивания. На одной из страничек, вырванных из какой-то брошюры, многократно подчеркнута фраза: Воспоминания содержатся не внутри клеток, а в межклеточном пространстве; при этом линии подчеркивания проведены неверной рукой, сикось-накось.

На некоторых из картриджей чуть ниже номеров надписи, сделанные также ее рукой. Музей. Похороны. Вечеринка у Хэтти.

Альма моргает. Она не помнит, чтобы когда-либо надписывала картриджи, вырывала из книг страницы или вывешивала что-либо на эту стену.

Постояв у стены, она, как была, в ночной рубашке садится на пол, вытягивает ноги. В окно врывается порыв ветра, бумажки оживают, пляшут, дергаясь на булавках. Некоторые срываются, разлетаются по ковру. Картриджи еле слышно побрякивают.

Переместившись к центру стены, луч фонарика снова находит фотографию мужчины, выходящего из моря. Не то гримаса, не то ухмылка. Это Гарольд, думает она. Он был моим мужем. Он умер. Уже годы прошли. Конечно.

За ее окном, за кронами пальм, за городскими огнями океан; над ним то луна, то облако. Он то залит светом, то темнеет. С негромким рокотом пролетает вертолет. Трепещут пальмы.

Альма опускает взгляд. В ее руке клочок бумаги. На нем написано: Какой-то мужчина. Во дворе высокий мужчина.

Доктор Эмнести

За рулем «мерседеса» Феко. Три жилые башни на краю района Вредехук сверкают на утреннем солнце. Машины взрыкивают перед светофорами. Шесть раз в разное время Альма, щурясь, вглядывается в проносящиеся вывески и спрашивает водителя, где они и куда едут.

– Мы едем к доктору, миссис Альма.

К доктору? Альма трет глаза, пробует сосредоточиться. Пытается поглубже вдохнуть. Возится с париком. Когда «мерседес» въезжает по спиральным пандусам многоэтажной парковки, у него посвистывают шины.

Перила крыльца у доктора Эмнести сверкают нержавейкой, по всем углам горшки с папоротником. У него пуленепробиваемая дверь, в углу которой краской отпечатан адрес. Это место Альма помнит примерно так же, как, бывает, помнишь какой-нибудь дом из далекого детства. Будто она была маленькая, а с тех пор стала вдвое больше.

Они звонят, попадают в приемную. Феко сидит, барабанит пальцами по колену. Четырьмя креслами дальше у аквариума с рыбками сидят две хорошо одетые женщины, одна на несколько десятков лет моложе другой. У обеих в ушах крупные жемчужины. Альма думает: во всем здании Феко единственный черный. На мгновение она забывает, зачем пришла. Но эти кожаные кресла, эта голубая галька в аквариуме с морской водой… – а, клиника памяти! Конечно. Доктор Эмнести. К нему приходится ездить в Грин-Пойнт.

Через несколько минут Альму подводят к полумягкому стулу, накрытому гофрированной бумагой. Все это ей уже знакомо: картонный короб с резиновыми перчатками, пластиковая тарелочка для ее сережек, два электрода у нее под блузкой. С нее снимают парик, смазывают кожу головы холодным гелем. Плоский телевизор показывает песчаные барханы, потом одуванчики, потом бамбук.

Эмнести. Странная фамилия. Что она означает? Помилование? Отсрочку приговора? Нет, что-то более постоянное, чем отсрочка, не правда ли? Амнистия бывает у преступников. У тех, кто сделал что-то плохое. Когда вернемся домой, надо будет попросить Феко, чтобы взглянул, выяснил. А может, она и сама не забудет этим заняться.

Что-то говорит медсестра.

– А как у нас со стимулятором? Переносной стимулятор хорошо работает? Вы чувствуете какое-нибудь улучшение?

– Улучшение? – (Ну да, наверное. Что-то вроде бы улучшилось.) – Стало как-то почетче, – отвечает Альма.

Ей представляется, что говорить что-то в этом духе она как бы обязана. А как же, ей ведь открывают новые пути! Помогают вспомнить, как надо вспоминать. Чего-то такого они от нее и ждут.

Сестра что-то бормочет. По полу шарканье ног. Гудит невидимая аппаратура. Будто сквозь вату Альма чувствует, как с разъемов в ее черепе снимают резиновые колпачки и ввинчивают четыре винтика. В руке держит записку: Миссис Альма! После процедуры Феко отвезет вас домой. Конечно.

Открывается дверь с маленьким круглым окошечком. Вышедший оттуда бледный мужчина в зеленом халате протискивается мимо нее, от него пахнет жевательной резинкой. Альма думает: а ведь комнаты вроде этой у них тут наверняка есть где-то еще; где-то еще стоят такие же стулья, и другими такими же приборами там раскупоривают другие помутившиеся мозги. Выискивают в них воспоминания, записывают на маленькие прямоугольные картриджи. Пытаются бороться с распадом памяти.

Ее голову закрепляют в нужном положении. Щелкают алюминиевые шторки, перекрывающие окошко шлема. В тишине между вдохом и выдохом ее слух улавливает тихий шум транспорта с улицы.

Вот надевают шлем.

За три года до этого, вкратце

– Раньше думали, что воспоминания запасаются в виде измененных молекул в клетках мозга, – три года назад сказал Альме доктор Эмнести во время первого ее визита.

Записавшись к нему, она стояла в очереди десять месяцев. У доктора Эмнести волосы цвета соломы, почти прозрачная кожа и невидимые брови. По-английски он говорит так, будто слово – это крошечная икринка, которую приходится осторожно проталкивать сквозь зубы.

– Так думали всегда, но были не правы. Истина состоит в том, что местом обитания старых воспоминаний является не внутренность клетки, а межклеточное пространство. В нашей клинике мы выбираем из таких мест наиболее обещающие, метим их и конструируем на их основе электронные модели. Все это делается в надежде на то, что мы научим поврежденные нейроны самоизлечиваться. Направим их на новые пути. Научим их перезапоминать. Вам понятно?

Нет, Альме непонятно. Или если и понятно, то не совсем. Уже много месяцев, с тех пор как умер Гарольд, она все забывает: забывает заплатить Феко, забывает съесть завтрак, забывает, что означают цифры в чековой книжке. Выходит в сад с секатором, и за минуту он куда-то по дороге пропадает. Фен для волос вдруг обнаруживается в кухонном буфете, ключи от машины – в жестянке с чаем. А бывает, роешься, роешься в голове в поисках слова, но так и не находишь: кошениль? кашпо? кашмир?

Уже двое врачей диагностировали у нее деменцию. Альма предпочла бы амнезию: на ее взгляд, это было бы конкретнее, да и звучит не так страшно. Чувство такое, будто в голове то ли ржавеет что-то, то ли утекает, как через дырочку. Семь десятилетий жизненного опыта, пять десятилетий брака, четыре десятка лет работы в «Портер пропертиз» – так много домов, и покупателей, и продавцов, что всех не упомнишь, их даже не счесть, да сюда же еще всякие скороварки и салатницы, мечты и мучения, приветы и проклятья. Разве может все это стереться бесследно?

– Мы не предлагаем панацею, – говорит доктор Эмнести, – но, может быть, нам удастся замедлить процесс. И не исключено, что некоторые воспоминания мы даже сможем вам вернуть.

Кончики обоих указательных пальцев он приставляет к носу, получается что-то вроде пирамиды. Альма чувствует: сейчас он произнесет приговор.

– А так, если без нашего вмешательства, дело пойдет очень быстро, – говорит он. – С каждым днем вам будет все труднее оставаться в контакте с окружающим миром.

Вода в вазе, понемногу размягчающая стебли роз. Ржавчина, поселившаяся на кулачках и шпеньках в замке. Сахар, проедающий дентин зубов, река, размывающая берега. Альме приходят в голову тысячи сравнений, но все не к месту.

Она вдова. Ни детей, ни домашних животных. У нее «мерседес», полтора миллиона рэндов сбережений, пенсия Гарольда и дом во Вредехуке. Лечение у доктора Эмнести – это все же какая-то надежда. Она соглашается.

Операция проходит как в тумане. Проснувшись, Альма чувствует, что у нее болит голова и исчезли волосы. Пальцами нащупывает у себя на черепе четыре резиновых колпачка.

Через неделю Феко снова отвез ее в клинику. Одна из ассистенток доктора Эмнести сопроводила Альму в помещение с кожаным креслом, похожим на те, что в кабинетах дантистов. Шлем ощущался кожей макушки как легкая вибрация. Ей сказали, что так собирают воспоминания; предсказать, хорошими они окажутся или дурными, пока нельзя. Больно не было. Ощущение такое, будто голова пуста и пауки оплетают ее изнутри паутинами.

С этой второй процедуры доктор Эмнести отпустил ее домой через два часа, снабдив переносным стимулятором памяти и картонной коробкой с девятью маленькими штампованными картриджами. Каждый картридж из одинакового бежевого пластика, на крышке каждого четырехзначный номер. Два дня она на этот их проигрыватель картриджей любовалась, потом отнесла наверх, в гостевую спальню, – это было около полудня, день выдался ветреный, а Феко не было, он тогда как раз ходил за продуктами.

Воткнула вилку в розетку и вставила первый попавшийся картридж. По позвонкам шеи пробежало слабое содрогание, а потом комната пошла слоями и пропала. Стены будто растаяли. Сквозь промоины в потолке показалось небо, реющее, как флаг. Потом зрение у Альмы отключилось вовсе, так что весь ее дом словно растворили и спустили в канализацию, а на его месте вновь материализовалось то, что было с ней когда-то.

Она оказалась в музее: высокие потолки, полумрак, запах краски, какой бывает, когда вокруг открыто сразу много глянцевых журналов. Музей Южной Африки. Гарольд был там с нею рядом, вот он наклоняется над застекленной настольной витриной, он возбужден, глаза сияют – нет, вы посмотрите на него! Какой молодой! Защитного цвета брюки коротковаты, видны туфли и над ними черные носки. А давно она с ним знакома? Да не больше полугода!

А вот туфли, которые на ней, никуда не годятся: малы и такие жесткие! В тот день погода стояла превосходная, и Альма с этим своим новым долговязым приятелем предпочла бы посидеть где-нибудь под деревом в парке «Компаниз гарден»{3}. Но Гарольду захотелось в музей, а ей хотелось быть с ним. Вскоре они оказались в зале окаменелостей, где на подиумах стоят штук десять скелетов – есть большие, размером с носорога, есть с клыками метровой длины, и все с массивными безглазыми черепами.

– Нет, это надо же! Они на сто восемьдесят миллионов лет старше динозавров, а? – шепчет Гарольд.

Рядом какие-то школьницы, жуют резинку. На глазах у Альмы самая рослая из них плюет, медленно выпуская слюну в фарфоровую чашу питьевого фонтанчика, потом втягивает слюну обратно в рот. На фонтанчике табличка: «Только для белых»; эти слова выведены красиво, каллиграфическим шрифтом. У Альмы такое чувство, будто ее ступни зажаты в тисках.

– Ну еще хоть минуточку, – просит Гарольд.

Альма, которой теперь семьдесят один, смотрит на все это глазами двадцатичетырехлетней. А ведь ей и впрямь было двадцать четыре! Стояла с потными ладошками и сбитыми в кровь ногами на этом своем свидании с тогда живым еще Гарольдом. Молодым, поджарым юношей Гарольдом. Он был без ума от всех этих скелетов; говорил, что они выглядят так, словно у них тела одних животных, а головы других. Вот та – чем не собака с головой змеи? Или вот: орлиная голова, а тело как у бегемота. «Смотреть на них мне никогда не надоест!» – мальчишески блестя глазами, говорил юноша Гарольд молоденькой Альме. Двести пятьдесят миллионов лет назад, объяснял он, эти существа вымерли, их тела погрузились в топь, потом кости окаменели и понемногу слились с окружающей почвой. А теперь эти кости кто-то отделил от горных пород, снова собрал в скелеты и выставил на свет божий.

– Это ведь и наши предки тоже, – шепчет Гарольд.

Альма не могла себя заставить даже толком приглядеться: безглазые, бесплотные, смертоносные; казалось, они специально спроектированы для того, чтобы рвать друг друга на части. Ей хотелось поскорее вытащить этого длинненького мальчика куда-нибудь в парк, сесть с ним на скамеечку, прижавшись бедром к бедру, и снять наконец туфли. Но Гарольд все тянет и тянет дальше.

– А вот терапсиды. Горгонопсия. Большая, прямо как тигр! Две, а то и три сотни килограммов. Пермский период. На данный момент их найдено всего два полных скелета. И нашли их, между прочим, неподалеку от тех мест, где я вырос. – (Тут Альма чувствует, как он сжал ее руку.)

Ее мутит. У чудища короткие мощные ноги, глазные впадины размером с кулак и челюсти, полные зверских зубьев.

– Говорят, они охотились стаями, – продолжает шептать Гарольд. – Представь: продираешься сквозь кусты – и вдруг перед тобой таких сразу штук шесть!

В воспоминании двадцатичетырехлетняя Альма вздрагивает.

– Нам кажется, что мы есть, потому что есть, иначе и быть не может, – продолжает он, – но это ведь все игра случая, не правда ли?

С этими словами он поворачивается к ней, готовясь объяснить, но тут со всех сторон набежали тени, все вокруг залили как тушью, в них исчезли и сводчатые потолки, и школьница, плевавшая в фонтанчик, а затем и сам юный Гарольд в его коротковатых брючках. Переносный стимулятор пискнул, картридж выскочил; воспоминание съежилось и пропало.

Сморгнув, Альма обнаружила, что еле стоит, чуть дыша и держась за изножье гостевой кровати в трех милях и пяти десятилетиях от себя самой. Сняла шлем. За окном завел свою песню дрозд: чи-чвиу-у-у. По корням зубов полоснула боль.

– Боже ты мой, – сказала Альма.

Бухгалтер

Все это было три года назад. Нынче уже с полдюжины врачей успешно собирают воспоминания богатых пациентов, начиняют ими картриджи, а потом эти картриджи иногда даже продаются на улицах. Старожилы в домах престарелых, говорят, используют теперь проигрыватели памяти вместо наркотика: туда раз за разом суют один и тот же запиленный картридж – брачную ночь, например, весенний вечер или велопрогулку вдоль берега. Маленькие пластиковые коробочки полируются старыми пальцами аж до блеска.

Из клиники домой Феко отвозит Альму с пятнадцатью новыми картриджами в картонной коробке. Нет, отдохнуть, прилечь она не хочет. Не хочет и нарезанных треугольниками тостов, поднос с которыми Феко ставит рядом с ее креслом. Хочет только одного: расслабленно и молча сидеть в верхней спальне в надетом на голову шлеме переносного стимулятора, присоединив его шнуры к разъемам на голове и временами выпуская изо рта слюну тонкой струйкой. И живя при этом не столько в нынешнем мире, сколько в некоем синтезированном цветном прошлом, откуда ей по проводам поставляется память о забытых мгновениях.

Примерно каждые полчаса Феко вытирает ей подбородок и вставляет в аппарат новый картридж. Вводит код и смотрит, как у нее закатываются глаза. К стене перед ней пришпилена уже чуть не тысяча картриджей, еще сотни грудами валяются на ковре.

Около четырех к дому подъезжает «БМВ» бухгалтера. Он входит без стука и, поднимаясь по лестнице, на ходу принимается звать: «Феко, Феко!» Когда приходит Феко, портфель бухгалтера уже раскрыт, он на кухне, что-то пишет на листе бумаги, подложив под него твердую папочку. Обут бухгалтер в мягкие кожаные мокасины на босу ногу, на нем джинсы и изумрудного цвета свитер, похоже очень пушистый и мягкий. Авторучка у него серебряная. На приветствие отвечает, не поднимая головы.

Поздоровавшись, Феко ставит на огонь кофейник и отходит к дверям, сцепив руки за спиной. При этом голову старается держать поднятой выше, чтобы его вид не был заискивающим. Перо бухгалтера, посвистывая, скользит по бумаге. За окном над Атлантикой несутся розовато-лиловые тучки.

Приготовив кофе, Феко наливает его в кружку и ставит рядом с портфелем бухгалтера. Феко по-прежнему стоит. Бухгалтер пишет, проходит минута. Слышно, как во время выдоха у него шуршит в носу. Наконец он поднимает взгляд и спрашивает:

– Она где – наверху?

Феко кивает.

– Хорошо. Слушайте, Феко. Мне сегодня звонил этот ваш… целитель. – Бухгалтер устремляет замученный взгляд на Феко и принимается постукивать авторучкой по столу. Стук. Стук. Стук. – Три года. И в общем, без большого улучшения. Док говорит, мы просто поздно хватились. Говорит, мы, может быть, избежали чего-то еще худшего, но сейчас наши средства исчерпаны. Валун велик, и он уже пошел, так что пытаться его остановить, подкладывая камешки и полешки, бесполезно.

Наверху у Альмы тихо. Феко смотрит на свои ботинки. Перед его внутренним взором огромный валун катится вниз, проламываясь сквозь чащу. А еще он видит своего пятилетнего сына Тембу, который сейчас на попечении у мисс Аманды, в десяти милях отсюда. Интересно, что Темба делает сейчас? Ест, наверное. Или играет в футбол. Или надевает очки.

– Миссис Коначек требуется уже круглосуточная опека, – говорит бухгалтер. – Все очень запущено. Вы должны были это предвидеть, Феко.

Феко прочищает горло.

– А я и опекаю. Я здесь семь дней в неделю. С восхода и до заката. Частенько бывает, что и позже остаюсь. Готовлю, убираю, хожу за покупками. С ней нет проблем.

Бухгалтер поднимает брови.

– С ней масса проблем, Феко, и вы это знаете. Но вы хорошо делаете свое дело. Очень хорошо. Однако время у нас вышло. Вы помните, как месяц назад она заблудилась. Доктор говорит, она скоро забудет, как едят. Забудет, как улыбаются, как говорят, как ходят в туалет. В конце концов она дойдет до того, что забудет, как глотают. Чертовски жуткий конец, на мой взгляд. За что людям такое?

В саду ветер шуршит листьями пальм, а шум такой, будто дождь. Наверху раздается скрип. Феко изо всех сил удерживает руки за спиной, не дает им дергаться. Думает: эх, был бы жив мистер Коначек! Вышел бы сейчас из мастерской в пропыленной серой рубашке, защитные очки сдвинуты на лоб, а лицо красное, будто обгорел на солнце. Взял бы кофейник, стал пить прямо из носика, потом обнял бы Феко за плечи и сказал: «Нет, Феко увольнять нельзя! Феко пятнадцать лет с нами пробыл. А теперь у него еще и малыш. Да вы что, вообще, что ли?»{4} А потом улыбнулся бы и подмигнул. Может быть, хлопнул бы бухгалтера по спине.

Но в мастерской темнота. Гарольд Коначек четыре года как помер. Наверху миссис Альма – сидит, пристегнутая к своему аппарату. Бухгалтер сует авторучку в карман и щелкает застежками портфеля.

– Я могу оставаться в доме круглосуточно, вместе с сыном, – еще раз делает попытку Феко. – Мы можем и спать здесь.

Но даже на его собственный слух эта мольба звучит слабо и безнадежно. Бухгалтер встает, смахивает что-то невидимое с рукава свитера.

– Завтра выставим дом на торги, – говорит он. – А миссис Коначек я на следующей неделе отвезу в дом престарелых «Саффолк». Пока она здесь, собирать вещи не стоит: ее это только напугает. А вы можете оставаться до понедельника.

После этого бухгалтер берет портфель и уходит. Феко слушает, как отъезжает машина. Сверху его уже зовет Альма. Приготовленная для бухгалтера кружка кофе стоит нетронутая, исходит паром.

Остров Сокровищ

На закате Феко отваривает куриную грудку, к ней на тарелку выкладывает немного зеленого горошка. За окном дождевые тучи над Атлантикой собираются во флотилии. Альма во все глаза глядит в тарелку, словно видит там что-то загадочное.

1 2 3 4 5 6


www.litlib.net

Энтони Дорр. Стена памяти - рецензии и отзывы читать онлайн

Энтони Дорр. Стена памяти.— СПб.: Азбука, 2016. — 384 c.

Семь трогательных, поэтичных историй повествуют о вечных и неразрешимых проблемах, о бескрайней природе и месте человека в ней. Энтони Дорр, лауреат Пулитцеровской премии, пишет о непостижимости любви и невыносимости утраты, но в первую очередь — о памяти как о том, что придает жизни смысл, как о хрупкой нити, связывающей нас с другими людьми и с нашим собственным «я».

РЕКА НЯМУНАС

Меня зовут Эллисон. Мне пятнадцать лет. Мои родители умерли. Мой пуделек по кличке Бедолага сидит в сумке-переноске для домашних питомцев, которая стоит у меня между ногами, а на коленях у меня книжка, биография Эмили Дикинсон. Стюардесса то и дело подливает мне в стакан яблочного сока. Подо мной в тридцати шести тысячах футов Атлантический океан, так что в запотевшем окошке рядом весь мир представляется водной гладью.

Я лечу в Литву. Литва расположена в правом верхнем углу Европы, у самой России. На школьной карте мира Литва была закрашена розовым.

Дедушка З ждет меня около стойки выдачи багажа. У него такой живот, что в нем запросто мог бы поместиться младенчик. Дедушка долго меня обнимает и тискает. Потом вынимает из переноски Бедолагу и принимается его тоже обнимать и тискать.

На взгляд Литва вовсе не розовая. Скорее серая. А маленький «пежо» дедушки З зеленый и пахнет сухой землей и пылью. Небо над шоссе низкое-низкое. Мы едем мимо множества недостроенных бетонных жилых домов, у которых такой вид, будто по ним пару раз прошелся хороший смерч. Повсюду огроменные щиты с рекламой «Нокии» и еще большие — с пастой «Аквафреш».

Дедушка З говорит, что «Аквафреш» — это хорошая зубная паста. У вас в Канзасе есть «Аквафреш»?

Я отвечаю, что у нас чистят зубы «Колгейтом».

Он говорит, ладно, найду тебе «Колгейт».

Мы выруливаем на хайвэй — все как положено, четырехполосный в каждую сторону и с разделительной полосой посредине. По обеим сторонам шоссе — пастбища, правда для начала июля больно уж грязные. Начинается дождик. А на дедовом «пежо», оказывается, нет дворников. Бедолага у меня на коленях пригрелся, спит. Литва становится мутновато-зеленой. Дедушка З ведет машину, высунув голову в окно.

В конце концов мы останавливаемся у дома: остроконечная деревянная крыша, труба по центру. Дом в точности такой же, как двадцать других, тесно сгрудившихся вокруг.

Мы дома, говорит дедушка З, и Бедолага выпрыгивает из машины.

Дом длинный и узкий, как вагон. У дедушки З в нем три комнаты: как войдешь, сразу кухня, дальше спальня, а последняя ванная. Во дворе сарай. Дед раскладывает ломберный столик. Приносит мне на тарелочке стопку чипсов «Принглс». Потом бифштекс. Ни зеленого горошка, ни сдобы какой-нибудь — ничего. Чтобы поесть, мы садимся на край его кровати. Молитв перед едой дедушка З не произносит, так что молюсь про себя. Благослови нас, Господи, и благослови эти Твои дары. Бедолага отирается у моих ног, скептически принюхиваясь.

Не съев и половины своего бифштекса, дедушка З поднимает на меня взгляд, и я вижу, что по его щекам текут слезы.

Да ладно, ну... все в порядке, говорю я.

Эти слова последнее время мне приходится повторять то и дело. То набожным дамам в церкви, то стюардессам, то адвокатам. Я говорю: ладно, со мной все в порядке. На самом деле я не знаю, все ли со мной в порядке и так ли уж вокруг все ладно, да и становится ли кому-то лучше от этих слов. Просто как-то надо же реагировать.

Все потому что рак. Это я на случай, если вам любопытно. Сперва его нашли у мамы, отрезали ей груди и удалили яичники, но избавиться от него не удалось, а потом по врачам пошел папа, у него рак нашли в легких. Мне этот рак представляется в виде дерева: большое, черное, голое дерево внутри мамы и такое же внутри папы. Мамино дерево убило ее в марте. А то, что выросло в отце, убило его три месяца спустя.

Я была у них единственным ребенком, и других родственников у меня нет, поэтому адвокаты и послали меня жить с дедушкой З. З — это потому что Зидрунас.

Теперь кровать дедушки З стоит на кухне, спальню он уступил мне. Стены в спальне голые, просто беленая штукатурка, кровать скрипит, а простыни пахнут пылью на горячей лампочке. Окно без штор. На комоде сидит новенький розовый медведь-панда, он мне, конечно, уже не по возрасту, но так, вообще-то, ничего, симпатичный. На его ухе все еще болтается ярлычок с ценой — 39,99 Lt. «Lt» — это литы. Я понятия не имею, много это — 39,99 лита — или мало.

Выключив лампу, вижу одну черноту. На потолке что-то потрескивает — трак, трак, трак. Слышно, как в ногах кровати сопит Бедолага. А у стены, один на другом, стоят три моих рюкзака, в которые впихнуто все, что у меня есть на белом свете.

Тон у меня не слишком мрачный? А то я вроде как потерянная какая-то. Хотя это и вправду так. Лежу вот и шепчу: Боженька, миленький, пожалуйста, присмотри там, на небесах, за мамой... И за папой, пожалуйста, тоже присмотри, и присмотри за мной здесь, в Литве. И пожалуйста, за Бедолагой приглядывай тоже. И за дедушкой З.

Тут, чувствую, на меня опускается Большая Печаль: в груди такое ощущение, будто туда положили холодный и острый топор. И единственный для меня способ как-то жить дальше — это лежать неподвижно, поэтому вместо того, чтобы шептать: милый Боженька, как же Ты мог такое со мной сделать, я шепчу только: аминь (что означает «верую» — мне это пастор Дженкс еще там, дома, говорил), и лежу тихонько с закрытыми глазами, прижимаю к себе Бедолагу и вдыхаю его запах, а пахнет он, на мой вкус, всегда чем-то вроде кукурузных чипсов; лежу и стараюсь дышать правильно, вдыхаю свет, а выдыхаю каждый раз разные цвета: свет — зеленый, свет — желтый, как психолог советовал мне делать, когда подступает отчаяние.

В четыре утра уже светит солнце. Я сижу в складном кресле около дедушкиного сарая и смотрю, как Бедолага все кругом нюхает — ишь ведь, тоже обживается в Литве! Небо надо мной серебристое, по полям ползут длинные полосы тумана. На крышу сарая садится стая из сотни маленьких черных птиц, потом все снимаются и куда-то опять улетают.

В каждом из одинаковых домиков, окружающих дом дедушки З, тюлевые занавески. Окна все одинаковые, но тюль в каждом доме разный. В одном с цветочками, в другом с геометрическим рисунком, а в одном рисунок на тюле состоит из кругов, примыкающих друг к другу. Глядела я на них, глядела, и тут в одном окошке тюль, вытканный зигзагами, отодвигается и появляется старушка. Надевает огромные очки, машет мне, а я замечаю, что у нее из носа торчат какие-то шлантики.

Ее домик всего метрах в шести от дома дедушки З, он у нее полон статуй Девы Марии и сушеных трав, а пахнет в нем тертой морковкой. В задней комнате на кровати без белья и одеяла спит мужчина в тренировочном костюме. Старушка отсоединяет себя от аппарата, который выглядит как два баллона от акваланга на стойке с колесами, потом хлопает ладонью по кушетке и говорит мне несколько слов по-русски. Ее рот полон золота. Под правым глазом родинка величиной с шарик для игры в марблс. Лодыжки похожи на кегли для боулинга, сидит босая, а пальцы ног у нее выглядят смятыми и изуродованными.

Кивнув чему-то, чего я не говорила, она включает огромный плоскоэкранный телевизор, поставленный на два пенобетонных блока, и мы вместе смотрим проповедь какого-то пастора. Цвета налезают один на другой, звук хриплый, с искажениями. В церкви, откуда ведется трансляция, народу от силы человек двадцать пять, все сидят на складных стульчиках. Когда я была маленькая, мама говорила со мной по-литовски, так что проповедь я немножко все же понимаю. Что-то там такое про его папу, который свалился с крыши. Потом пастор поясняет: смысл в том, что того, чего ты не видишь, не обязательно не существует. Что он имел в виду — Христа или гравитацию, — я так и не поняла.

Потом смотрю, старушка приносит мне большущую горячую фаршированную картофелину, посыпанную кусочками бекона. Сидит, смотрит, как я ем, прямо во все глаза, скрытые мутноватыми очками.

Спасибо, говорю я по-литовски. (Спасибо по-литовски будет «ачу».) Она, как будто в забытьи, все так же смотрит в никуда.

Когда я возвращаюсь в дом дедушки З, он там сидит с журналом на коленях. Журнал раскрыт на каких-то космических картинках.

Ты ходить к миссис Сабо?

Я ходила. Прошедшее время, дедушка.

Дедушка З крутит пальцем у виска. Миссис

Сабо давно утратила память, говорит он. Ты меня понимаешь?

Я киваю.

Вот, читаю тут, хрюкнув для прочистки горла, говорит дедушка З, что у Земли будто бы три луны. Кусая нижнюю губу, обдумывает конструкцию английской фразы. Нет, было! Было три луны. У Земли когда-то было три луны. Давным- давно. Что ты на это скажешь?

Ты правда хочешь знать? Что чувствуешь, когда подпираешь собой плотину? Когда пальцами затыкаешь дырки, через которые хлещет вода? Когда чувствуешь, что каждый очередной твой вдох есть предательство, еще один шаг прочь от того, чем ты был, где ты был и что собой представлял, еще один шаг глубже во тьму?

У нас в Канзасе дедушка З этой весной гостил дважды. Сидел у нас в комнатах, нюхал запахи. Сейчас он наклоняется ко мне, близко-близко, так что мне становятся видны ветвящиеся красные молнии сосудиков в его глазах.

Ты хочешь? Рассказать?

Нет уж, спасибо.

Я имел в виду, просто поболтать, поправляет себя он. Поговорим, Элли?

Нет, спасибо.

Нет? Но разговаривать — есть хорошо, нет?

Дедушка З делает надгробья. Надгробья в Литве не такие, как в Америке. Они здесь блестящие, гладкие, и их выпиливают из гранита, к тому же на большинстве из них воспроизводят гравированные подобия людей, под ними похороненных. Что-то вроде черно-белых фотографий, врезанных прямо в камень. Это дорого, и все тратят на это деньги. А бедные, по словам дедушки З, больше всех. Чаще всего он гравирует только лица, но иногда изображает усопшего полностью (например, высокого мужчину, стоящего в кожаной куртке), размером в человеческий рост и очень реалистично: все вплоть до пуговиц на манжетах рубашки и веснушек на щеках. Дедушка З показывает мне сделанный полароидом снимок изготовленного им надгробия, которое стоит на могиле знаменитого бандита. Каменная стела там больше двух метров высотой, на ней в человеческий рост портрет человека, сидящего — руки в карманы — на капоте «мерседеса». И поясняет: дескать, родственники того бандита особо доплатили за то, чтобы мастер изобразил покойного с нимбом над головой.

В понедельник утром дедушка З уезжает в свою мастерскую, а в школе занятия начнутся только через два месяца, и я остаюсь дома одна. К полудню успеваю проверить у дедушки З уже все ящики стола и полностью прошерстить всю его единственную кладовку. А в сарае оказываются две удочки и старая алюминиевая лодка под брезентом, кроме того, восемь банок литовской мелочи и тысячи погрызенных мышами британских журналов "Popular Science"1 и "Science now"2, а еще "British Association for the Advancement of Physics«3. Еще там обнаружились журналы, посвящен- ные изучению белых медведей, календаря майя, клеточной биологии и множества вещей, смысла которых я даже и не поняла. С картинками, на которых выцветшие космонавты гоняются за гориллами, присобаченными к каким-то замысловатым устройствам, и разъезжают по Марсу на мультяшных автомобильчиках.

Потом появляется миссис Сабо, и мы идем в дом. Что-то выкрикнув на своем никому уже не нужном русском, миссис Сабо кидается к комоду, выдвигает ящик и извлекает из него сигаретную пачку, набитую фотокарточками.

Мотина4, говорит она, показывая на меня.

Я говорю: а я думала, вы ничего не помните.

Но она сует фотографии мне под нос с таким видом, будто секунду назад кое-что вспомнила и, пока не забыла, хочет предать воспоминание гласности. Мотина значит «мать». На всех фотографиях — моя мама в детстве. Вот она в костюме белого медведя, а вот, нахмурившись, осматривает нечто похожее на газонокосилку. Еще на одной она босая, перебирается через грязь.

Карточки мы с миссис Сабо раскладываем рядами и столбцами на ломберном столике дедушки З. Всего их шестьдесят восемь. Вот мама пятилетняя девочка — стоит, сердито глядя на сожранный ржавчиной советский танк. Мама шестилетняя чистит апельсин. А девятилетняя мама стоит в высокой траве. Глядела я, глядела на эти карточки, и какое-то у меня такое чувство в животе появилось — еще немного, и захочется вырыть во дворе неглубокую ямку да в нее и влечь.

Из фотографий выбираю двенадцать штук. На каждой из них моя мама — моя лихо разъезжавшая на «субару», любившая орехи кешью и певца Барри Манилоу мамочка, иммигрантка литовского происхождения, умершая от рака. На этих отобранных мной фотографиях она либо стоит по колено в темной воде, либо перегибается через борт какого-то допотопного судна, схватив за что попало и помогая вытаскивать огромную страшенную акулищу.

Эршкетас, говорит миссис Сабо и серьезно кивает. После этого она минуты две подряд заходится кашлем.

Эршкетас?

К этому моменту приступ кашля вышибает из нее все мыслительные способности. Тут к нам заходит мужчина в тренировочном костюме, ее сын, и что-то ей говорит. Миссис Сабо какое-то время непонимающе смотрит на нижнюю часть его лица, но постепенно ему удается уговорить ее вернуться к себе. Дедушка З возвращается с работы домой в 2:31.

Дедушка, говорю я, у вас тут такая туалетная бумага, что лучше бы ее прямо сразу из наждака делали.

Он задумчиво кивает.

Это что — правда моя мама? — спрашиваю я. Она и впрямь справлялась с такими огромными акулищами?

Дедушка смотрит на фотографии, моргает, прикусывает костяшку пальца. Секунд что-нибудь тридцать молчит, не отвечает. Вид у него при этом как у человека, который стоит на площадке лестницы и ждет, когда подойдет лифт и дверь откроется.

Прервав наконец молчание, произносит: эршкетас. Берет из короба, стоящего на полу, какую- то книгу, открывает и листает, скользя глазами по страницам вверх и вниз и повторяя: эршкетас, эршкетас... Осетр.

Эршкетас значит «осетр»?

Большая речная рыба. Ценная рыба из реки.

На обед мы едим сосиски. Ни выпечки, ни салата. Все время, пока едим, с фотокарточек на нас смотрит мама.

Я споласкиваю тарелки. Дедушка З говорит: пойдешь со мной гулять, Элли?

Он ведет нас с Бедолагой в сторону поля, что за поселком. У домиков чистенькие огородики, там и сям к кольям привязаны козы. Перед нами врассыпную разлетаются кузнечики. Мы перелезаем через изгородь и, обходя коровьи лепешки, бредем сквозь заросли крапивы. Еле заметная тропка приводит к кустам, за которыми река — бурого цвета, спокойная и на удивление широкая. Сперва вода в реке кажется недвижимой, как в озере, но чем больше вглядываешься, тем яснее видишь, что, хотя и очень медленно, она все-таки движется.

Бедолага чихает. Не думаю, что он когда-либо прежде видел реку. По другому берегу неторопливо, одна за другой, проходят несколько коров.

Дедушка З говорит: рыбалка. Сюда ходит рыбачить твоя мать. То есть ходила. Прошедшее время. Он усмехается, не улыбнувшись. Иногда с ее дедом. Иногда с миссис Сабо.

И как эта река называется?

Нямунас. Она называется река Нямунас.


1 «Популярная наука» (англ.).

2 «Наука сегодня» (англ.).

3 «Британская ассоциация продвижения физики» (англ.).

4 Матерь, родительница (лит.).

prochtenie.org

Читать книгу Стена памяти (сборник) Энтони Дорра : онлайн чтение

Энтони Дорр
Стена памяти (сборник)

Anthony Doerr

MEMORY WALL

Copyright © Anthony Doerr, 2010

All rights reserved

© В. Бошняк, перевод, примечания, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Энтони Дорр – талантливый и бесстрашный писатель нового поколения. Он смело поднимает самые важные вопросы человеческого бытия. Его персонажи проявляют жизнестойкость, их приключения обретают эпический размах.

Элизабет Гилберт, автор «Есть, молиться, любить»

Всезнающий и всевидящий – как Д. Г. Лоуренс, Толстой, Пинчон, Делилло, – Дорр безошибочно подмечает и узор на крыльях бабочки, и мельчайшие частицы материи во Вселенной, но при этом не обходит стороной неразрешимые вечные вопросы.

The Philadelphia Inquirer

Дорр установил новый стандарт того, на что способна сама форма рассказа. Его короткие истории настолько глубоки, настолько масштабны, что действуют как романы.

Дейв Эггерс

Редко встречаешь писателя, который поможет тебе увидеть мир по-новому. А Дорр делает это на каждой странице!

The Boston Globe

Дорр – выдающийся стилист. Путешествия его героев по миру внешнему и миру внутреннему одинаково завораживают читателя.

Guardian

В этих историях отражается и чудо, и ледяное равнодушие природы; Дорр – великолепный рассказчик.

Outside

При чтении рассказов Дорра в нас пробуждается то восторженное чувство, которое мы испытываем лишь от сильной любви к близкому человеку или предмету наших занятий.

TLS

Благодаря безупречной, классической манере изложения чудеса у Дорра кажутся естественными. Впечатляюще!

Sunday Times

Дорр выступает здесь как свидетель истории – не той истории, что повествует о масштабных событиях и великих людях, а о той, что высвечивает безымянные уголки, из которых и вырастают лучшие рассказы. Это как раз тот редкий случай, когда писатель, не поддаваясь на банальные соблазны, выстраивает незаурядную, сильную и внятную музыку прозы.

Колум Маккэнн

Дорр создает мистическую атмосферу твердым, рассудительным и изящным слогом. После того как вы прочтете книгу, ее персонажи еще долго будут являться вам во сне.

Venue

Проза Дорра завораживает, в его выразительных фразах сочетается зоркость натуралиста и поэтическая образность.

The New York Times Book Review

Энтони Дорр – прекрасный писатель нового поколения. Его рассказы отличает проникновенная глубина и внимание к забытым или вообще неисследованным областям. Эти рассказы не просто описывают красоту – они ее создают.

Рик Басс

Дорр всецело охвачен мыслью о том, что форма материальных объектов может быть подобна форме тех вещей, которые мы лишь пытаемся постичь, – это любовь, утрата, память… Автору удается разбередить наши чувства, когда он обращает свою острую наблюдательность на муки человеческих переживаний.

Hampstead & Highgate Express

Энтони Дорр родился в американском штате Огайо. Некоторое время писатель жил за границей – в Новой Зеландии и на африканском континенте. Затем Дорр вернулся на родину и поселился в штате Айдахо. Возможность увидеть другие страны значительно обогатила внутренний мир Дорра. Яркие описания природы – не результат многочасового чтения книг или статей в интернете. Почти все, о чем пишет Энтони Дорр, он видел собственными глазами. Русскоязычным читателям американский писатель известен сборником рассказов «Собиратель ракушек» и романом «Весь невидимый нам свет», за который автор был удостоен международного признания и Пулицеровской премии.

Real-books.ru

Посвящается Шоне

Понимание того, что наша жизнь состоит только из памяти, приходит тогда, когда начинаешь ее терять, утрачивая постепенно, кусочками. А жизнь без памяти – это вообще не жизнь, так же как разум без самовыражения – не разум. Память – это связность мысли, сама возможность мыслить, чувствовать, даже действовать. Без нее мы ничто.

Луис Бунюэль. Мой последний вздох

Стена памяти
Высокий мужчина во дворе

Альме Коначек семьдесят четыре года, она живет во Вредехуке1
  …она живет во Вредехуке… – Vredehoek на африкаанс значит «мирный уголок».

[Закрыть]; Вредехук – это пригород Кейптауна, где теплые дожди, широкие окна солидных вилл и бесшумные хищные автомобили. Позади ее садика вздымается Столовая гора – огромная, зеленая и волнистая, а взгляду с кухонной веранды подмигивают тысячи городских огней, плавающих в волнах тумана и мерцающих, будто свечи.

Однажды ноябрьской ночью, уже под утро, часа в три, Альма просыпается и слышит, как стальную мощную решетку, защищающую входную дверь, с лязгом раздвигают и кто-то проникает в дом. Ее рука дергается, вода из стакана выплескивается на ночной столик. В гостиной раздается громкий скрип половицы. Слышит она и нечто весьма похожее на чье-то дыхание. Вода со столика стекает на пол.

– Хэлло? – шепотом выдавливает из себя Альма.

В коридоре не иначе как чья-то тень. С лестницы доносится скрип подошвы, и тишина. В комнату вливается ночной воздух, пахнущий жасмином и угольным дымком. Альма прижимает к сердцу кулачок.

За окнами веранды по небу над городом плывут освещенные луной клочья облаков. Пролитая вода подбирается к порогу спальни.

– Кто там? Там кто-то есть?

Старинные напольные часы в гостиной отбивают секунды. У Альмы громко стучит в ушах. Ей кажется, что комната вращается. Медленно-медленно.

– Гарольд? – Тут Альма вспоминает, что Гарольд умер, но ничего не может с собой поделать. – Гарольд?

Опять шаги, теперь уже на втором этаже, опять ропщет какая-то половица. Проходит, может быть, минута. Чу… Что за звук? Кто-то спускается по лестнице? На то, чтобы набраться храбрости и, шаркая, пройти в гостиную самой, уходит еще не меньше минуты.

Входная дверь распахнута настежь. Светофор на верхнем углу улицы вспыхивает желтым, желтым, желтым. Листва не шелохнется, дома темны. Альма рывком задвигает решетку, захлопывает дверь, засов на место, бросает взгляд сквозь решетку наружу. А через двадцать секунд стоит у стола в прихожей, вертит в пальцах авторучку.

Какой-то мужчина, пишет она. Высокий мужчина во дворе.

Стена памяти

Альма, босая и без парика, стоит в верхней спальне, в руке фонарик. Часы в гостиной тикают и тикают, завершают ночь. Мгновение назад Альма делала что-то очень важное, в этом она совершенно уверена. Что-то жизненно важное. Но теперь не может вспомнить, что именно.

Одно из окон распахнуто. Гостевая кровать аккуратно застелена, покрывало расправлено ровно. На тумбочке у кровати стоит аппарат размером с микроволновку с приклепанной табличкой: «Собственность кейптаунского Института исследования памяти». От него отходят три витых шнура, ведут к чему-то слегка напоминающему мотоциклетный шлем.

Стена напротив Альмы вся сплошь облеплена листочками бумаги. Среди них диаграммы, карты, попадаются мятые клочки, испещренные каракулями. Там не только бумажки: в глаза сразу бросаются пластиковые картриджи размером со спичечный коробок, на крышке каждого выгравирован четырехзначный номер и каждый с дырочкой – этими дырочками они надеты на вбитые в стену гвозди.

Луч фонарика в руке Альмы упирается в цветную фотографию, на которой мужчина в закатанных до колен штанах выходит из морских волн. Она касается пальцем ее края. На лице мужчины не то улыбка, не то гримаса. Вода холодная. Через все фото надпись, сделанная – она это знает – ее рукой: его имя, Гарольд. Этот мужчина ей знаком. Закрыв глаза, она может припомнить розовый цвет его десен, морщины у него на шее, его руки с узловатыми костяшками пальцев. Он был ее мужем.

А вокруг фото сплошь бумажки, бумажки и пластиковые картриджи расходящимися и наползающими друг на друга кругами и слоями – одни на гвоздиках, другие пришпилены булавками или прилеплены жевательной резинкой. Здесь списки неотложных дел, краткие записи, рисунки, изображающие каких-то, видимо, доисторических зверей и чудовищ. На одной бумажке написано: Феко можно верить. Рядом: Кока-колу брать у Полли. Здесь же рекламка: Агентство недвижимости «Портер пропертиз». Попадаются странные словечки: дейноцефалы, позднепермский период, массовые кладбища позвоночных.2
  Попадаются странные словечки: дейноцефалы, позднепермский период, массовые кладбища позвоночных. – Дейноцефалы – группа примитивных звероподобных пресмыкающихся. Слово означает «страшноголовые». В целом группа дейноцефалов сближается с горгонопсиями, доминирующими хищниками позднепермского периода, то есть конца последнего периода палеозойской эры, начавшегося примерно 300 и закончившегося 250 млн лет назад. В конце пермского периода (на переходе к триасу) по геологическим меркам практически мгновенно исчезло 96 % видов морских организмов и 70 % наземных.

[Закрыть] Некоторые клочки бумаги пусты, на других следы торопливых подтирок, помарки и вычеркивания. На одной из страничек, вырванных из какой-то брошюры, многократно подчеркнута фраза: Воспоминания содержатся не внутри клеток, а в межклеточном пространстве; при этом линии подчеркивания проведены неверной рукой, сикось-накось.

На некоторых из картриджей чуть ниже номеров надписи, сделанные также ее рукой. Музей. Похороны. Вечеринка у Хэтти.

Альма моргает. Она не помнит, чтобы когда-либо надписывала картриджи, вырывала из книг страницы или вывешивала что-либо на эту стену.

Постояв у стены, она, как была, в ночной рубашке садится на пол, вытягивает ноги. В окно врывается порыв ветра, бумажки оживают, пляшут, дергаясь на булавках. Некоторые срываются, разлетаются по ковру. Картриджи еле слышно побрякивают.

Переместившись к центру стены, луч фонарика снова находит фотографию мужчины, выходящего из моря. Не то гримаса, не то ухмылка. Это Гарольд, думает она. Он был моим мужем. Он умер. Уже годы прошли. Конечно.

За ее окном, за кронами пальм, за городскими огнями океан; над ним то луна, то облако. Он то залит светом, то темнеет. С негромким рокотом пролетает вертолет. Трепещут пальмы.

Альма опускает взгляд. В ее руке клочок бумаги. На нем написано: Какой-то мужчина. Во дворе высокий мужчина.

Доктор Эмнести

За рулем «мерседеса» Феко. Три жилые башни на краю района Вредехук сверкают на утреннем солнце. Машины взрыкивают перед светофорами. Шесть раз в разное время Альма, щурясь, вглядывается в проносящиеся вывески и спрашивает водителя, где они и куда едут.

– Мы едем к доктору, миссис Альма.

К доктору? Альма трет глаза, пробует сосредоточиться. Пытается поглубже вдохнуть. Возится с париком. Когда «мерседес» въезжает по спиральным пандусам многоэтажной парковки, у него посвистывают шины.

Перила крыльца у доктора Эмнести сверкают нержавейкой, по всем углам горшки с папоротником. У него пуленепробиваемая дверь, в углу которой краской отпечатан адрес. Это место Альма помнит примерно так же, как, бывает, помнишь какой-нибудь дом из далекого детства. Будто она была маленькая, а с тех пор стала вдвое больше.

Они звонят, попадают в приемную. Феко сидит, барабанит пальцами по колену. Четырьмя креслами дальше у аквариума с рыбками сидят две хорошо одетые женщины, одна на несколько десятков лет моложе другой. У обеих в ушах крупные жемчужины. Альма думает: во всем здании Феко единственный черный. На мгновение она забывает, зачем пришла. Но эти кожаные кресла, эта голубая галька в аквариуме с морской водой… – а, клиника памяти! Конечно. Доктор Эмнести. К нему приходится ездить в Грин-Пойнт.

Через несколько минут Альму подводят к полумягкому стулу, накрытому гофрированной бумагой. Все это ей уже знакомо: картонный короб с резиновыми перчатками, пластиковая тарелочка для ее сережек, два электрода у нее под блузкой. С нее снимают парик, смазывают кожу головы холодным гелем. Плоский телевизор показывает песчаные барханы, потом одуванчики, потом бамбук.

Эмнести. Странная фамилия. Что она означает? Помилование? Отсрочку приговора? Нет, что-то более постоянное, чем отсрочка, не правда ли? Амнистия бывает у преступников. У тех, кто сделал что-то плохое. Когда вернемся домой, надо будет попросить Феко, чтобы взглянул, выяснил. А может, она и сама не забудет этим заняться.

Что-то говорит медсестра.

– А как у нас со стимулятором? Переносной стимулятор хорошо работает? Вы чувствуете какое-нибудь улучшение?

– Улучшение? – (Ну да, наверное. Что-то вроде бы улучшилось.) – Стало как-то почетче, – отвечает Альма.

Ей представляется, что говорить что-то в этом духе она как бы обязана. А как же, ей ведь открывают новые пути! Помогают вспомнить, как надо вспоминать. Чего-то такого они от нее и ждут.

Сестра что-то бормочет. По полу шарканье ног. Гудит невидимая аппаратура. Будто сквозь вату Альма чувствует, как с разъемов в ее черепе снимают резиновые колпачки и ввинчивают четыре винтика. В руке держит записку: Миссис Альма! После процедуры Феко отвезет вас домой. Конечно.

Открывается дверь с маленьким круглым окошечком. Вышедший оттуда бледный мужчина в зеленом халате протискивается мимо нее, от него пахнет жевательной резинкой. Альма думает: а ведь комнаты вроде этой у них тут наверняка есть где-то еще; где-то еще стоят такие же стулья, и другими такими же приборами там раскупоривают другие помутившиеся мозги. Выискивают в них воспоминания, записывают на маленькие прямоугольные картриджи. Пытаются бороться с распадом памяти.

Ее голову закрепляют в нужном положении. Щелкают алюминиевые шторки, перекрывающие окошко шлема. В тишине между вдохом и выдохом ее слух улавливает тихий шум транспорта с улицы.

Вот надевают шлем.

За три года до этого, вкратце

– Раньше думали, что воспоминания запасаются в виде измененных молекул в клетках мозга, – три года назад сказал Альме доктор Эмнести во время первого ее визита.

Записавшись к нему, она стояла в очереди десять месяцев. У доктора Эмнести волосы цвета соломы, почти прозрачная кожа и невидимые брови. По-английски он говорит так, будто слово – это крошечная икринка, которую приходится осторожно проталкивать сквозь зубы.

– Так думали всегда, но были не правы. Истина состоит в том, что местом обитания старых воспоминаний является не внутренность клетки, а межклеточное пространство. В нашей клинике мы выбираем из таких мест наиболее обещающие, метим их и конструируем на их основе электронные модели. Все это делается в надежде на то, что мы научим поврежденные нейроны самоизлечиваться. Направим их на новые пути. Научим их перезапоминать. Вам понятно?

Нет, Альме непонятно. Или если и понятно, то не совсем. Уже много месяцев, с тех пор как умер Гарольд, она все забывает: забывает заплатить Феко, забывает съесть завтрак, забывает, что означают цифры в чековой книжке. Выходит в сад с секатором, и за минуту он куда-то по дороге пропадает. Фен для волос вдруг обнаруживается в кухонном буфете, ключи от машины – в жестянке с чаем. А бывает, роешься, роешься в голове в поисках слова, но так и не находишь: кошениль? кашпо? кашмир?

Уже двое врачей диагностировали у нее деменцию. Альма предпочла бы амнезию: на ее взгляд, это было бы конкретнее, да и звучит не так страшно. Чувство такое, будто в голове то ли ржавеет что-то, то ли утекает, как через дырочку. Семь десятилетий жизненного опыта, пять десятилетий брака, четыре десятка лет работы в «Портер пропертиз» – так много домов, и покупателей, и продавцов, что всех не упомнишь, их даже не счесть, да сюда же еще всякие скороварки и салатницы, мечты и мучения, приветы и проклятья. Разве может все это стереться бесследно?

– Мы не предлагаем панацею, – говорит доктор Эмнести, – но, может быть, нам удастся замедлить процесс. И не исключено, что некоторые воспоминания мы даже сможем вам вернуть.

Кончики обоих указательных пальцев он приставляет к носу, получается что-то вроде пирамиды. Альма чувствует: сейчас он произнесет приговор.

– А так, если без нашего вмешательства, дело пойдет очень быстро, – говорит он. – С каждым днем вам будет все труднее оставаться в контакте с окружающим миром.

Вода в вазе, понемногу размягчающая стебли роз. Ржавчина, поселившаяся на кулачках и шпеньках в замке. Сахар, проедающий дентин зубов, река, размывающая берега. Альме приходят в голову тысячи сравнений, но все не к месту.

Она вдова. Ни детей, ни домашних животных. У нее «мерседес», полтора миллиона рэндов сбережений, пенсия Гарольда и дом во Вредехуке. Лечение у доктора Эмнести – это все же какая-то надежда. Она соглашается.

Операция проходит как в тумане. Проснувшись, Альма чувствует, что у нее болит голова и исчезли волосы. Пальцами нащупывает у себя на черепе четыре резиновых колпачка.

Через неделю Феко снова отвез ее в клинику. Одна из ассистенток доктора Эмнести сопроводила Альму в помещение с кожаным креслом, похожим на те, что в кабинетах дантистов. Шлем ощущался кожей макушки как легкая вибрация. Ей сказали, что так собирают воспоминания; предсказать, хорошими они окажутся или дурными, пока нельзя. Больно не было. Ощущение такое, будто голова пуста и пауки оплетают ее изнутри паутинами.

С этой второй процедуры доктор Эмнести отпустил ее домой через два часа, снабдив переносным стимулятором памяти и картонной коробкой с девятью маленькими штампованными картриджами. Каждый картридж из одинакового бежевого пластика, на крышке каждого четырехзначный номер. Два дня она на этот их проигрыватель картриджей любовалась, потом отнесла наверх, в гостевую спальню, – это было около полудня, день выдался ветреный, а Феко не было, он тогда как раз ходил за продуктами.

Воткнула вилку в розетку и вставила первый попавшийся картридж. По позвонкам шеи пробежало слабое содрогание, а потом комната пошла слоями и пропала. Стены будто растаяли. Сквозь промоины в потолке показалось небо, реющее, как флаг. Потом зрение у Альмы отключилось вовсе, так что весь ее дом словно растворили и спустили в канализацию, а на его месте вновь материализовалось то, что было с ней когда-то.

Она оказалась в музее: высокие потолки, полумрак, запах краски, какой бывает, когда вокруг открыто сразу много глянцевых журналов. Музей Южной Африки. Гарольд был там с нею рядом, вот он наклоняется над застекленной настольной витриной, он возбужден, глаза сияют – нет, вы посмотрите на него! Какой молодой! Защитного цвета брюки коротковаты, видны туфли и над ними черные носки. А давно она с ним знакома? Да не больше полугода!

А вот туфли, которые на ней, никуда не годятся: малы и такие жесткие! В тот день погода стояла превосходная, и Альма с этим своим новым долговязым приятелем предпочла бы посидеть где-нибудь под деревом в парке «Компаниз гарден»3
  «Компаниз гарден» («Огород компании») – парк в центре Кейптауна на месте тех огородов, где первые европейские колонизаторы в 1650-х гг. выращивали овощи, чтобы снабжать ими суда голландской Ост-Индской компании, огибающие мыс Доброй Надежды.

[Закрыть]. Но Гарольду захотелось в музей, а ей хотелось быть с ним. Вскоре они оказались в зале окаменелостей, где на подиумах стоят штук десять скелетов – есть большие, размером с носорога, есть с клыками метровой длины, и все с массивными безглазыми черепами.

– Нет, это надо же! Они на сто восемьдесят миллионов лет старше динозавров, а? – шепчет Гарольд.

Рядом какие-то школьницы, жуют резинку. На глазах у Альмы самая рослая из них плюет, медленно выпуская слюну в фарфоровую чашу питьевого фонтанчика, потом втягивает слюну обратно в рот. На фонтанчике табличка: «Только для белых»; эти слова выведены красиво, каллиграфическим шрифтом. У Альмы такое чувство, будто ее ступни зажаты в тисках.

– Ну еще хоть минуточку, – просит Гарольд.

Альма, которой теперь семьдесят один, смотрит на все это глазами двадцатичетырехлетней. А ведь ей и впрямь было двадцать четыре! Стояла с потными ладошками и сбитыми в кровь ногами на этом своем свидании с тогда живым еще Гарольдом. Молодым, поджарым юношей Гарольдом. Он был без ума от всех этих скелетов; говорил, что они выглядят так, словно у них тела одних животных, а головы других. Вот та – чем не собака с головой змеи? Или вот: орлиная голова, а тело как у бегемота. «Смотреть на них мне никогда не надоест!» – мальчишески блестя глазами, говорил юноша Гарольд молоденькой Альме. Двести пятьдесят миллионов лет назад, объяснял он, эти существа вымерли, их тела погрузились в топь, потом кости окаменели и понемногу слились с окружающей почвой. А теперь эти кости кто-то отделил от горных пород, снова собрал в скелеты и выставил на свет божий.

– Это ведь и наши предки тоже, – шепчет Гарольд.

Альма не могла себя заставить даже толком приглядеться: безглазые, бесплотные, смертоносные; казалось, они специально спроектированы для того, чтобы рвать друг друга на части. Ей хотелось поскорее вытащить этого длинненького мальчика куда-нибудь в парк, сесть с ним на скамеечку, прижавшись бедром к бедру, и снять наконец туфли. Но Гарольд все тянет и тянет дальше.

– А вот терапсиды. Горгонопсия. Большая, прямо как тигр! Две, а то и три сотни килограммов. Пермский период. На данный момент их найдено всего два полных скелета. И нашли их, между прочим, неподалеку от тех мест, где я вырос. – (Тут Альма чувствует, как он сжал ее руку.)

Ее мутит. У чудища короткие мощные ноги, глазные впадины размером с кулак и челюсти, полные зверских зубьев.

– Говорят, они охотились стаями, – продолжает шептать Гарольд. – Представь: продираешься сквозь кусты – и вдруг перед тобой таких сразу штук шесть!

В воспоминании двадцатичетырехлетняя Альма вздрагивает.

– Нам кажется, что мы есть, потому что есть, иначе и быть не может, – продолжает он, – но это ведь все игра случая, не правда ли?

С этими словами он поворачивается к ней, готовясь объяснить, но тут со всех сторон набежали тени, все вокруг залили как тушью, в них исчезли и сводчатые потолки, и школьница, плевавшая в фонтанчик, а затем и сам юный Гарольд в его коротковатых брючках. Переносный стимулятор пискнул, картридж выскочил; воспоминание съежилось и пропало.

Сморгнув, Альма обнаружила, что еле стоит, чуть дыша и держась за изножье гостевой кровати в трех милях и пяти десятилетиях от себя самой. Сняла шлем. За окном завел свою песню дрозд: чи-чвиу-у-у. По корням зубов полоснула боль.

– Боже ты мой, – сказала Альма.

iknigi.net

Книга Стена памяти (Memory Wall). Энтони Дорр

Впервые на русском — сборник Энтони Дорра, автора поразительного международного бестселлера «Весь невидимый нам свет» (роман получил Пулитцеровскую премию и стал финалистом Национальной книжной премии США) и сборника «Собиратель ракушек».

Семь трогательных, поэтичных историй о вечных и неразрешимых проблемах, о бескрайней природе и месте человека в ней, о непостижимости любви и невыносимости утраты, но в первую очередь — о памяти как о том, что придает жизни смысл, как о хрупкой нити, связывающей нас с другими людьми и с нашим собственным «я».

Как было сказано в одной из рецензий: «При чтении рассказов Дорра в нас пробуждается то восторженное чувство, которое мы испытываем лишь от сильной любви к близкому человеку или предмету наших занятий».\

Содержание

Высокий мужчина во дворе
Стена памяти
Доктор Эмнести
За три года до этого, вкратце
Бухгалтер
Остров Сокровищ
B478A
Во дворе высокий мужчина
Порядок вещей
Вторник, утро
Музей Южной Африки
Ночь на среду, ночь на четверг
Утро пятницы
Картридж 4510
Шефе Карпентер
Второй этаж
Первый этаж
Кошмарный сон
Суббота
Люминесцентные фонари
А в это время
Картридж 4510
Воскресенье, 4 утра
Ну ее, эту очередь!
Гарольд
Высокий мужчина во дворе
Фитнес-клуб «Вёрджин-эктив»
Рассвет
Часы
Мальчик, упавший с неба
Следующие несколько дней
B478A
Свартберг-Пас
Первый день
Большое Кару
Что от нас остается?
Горгонопсия
Возвращение
Отель «Двенадцать Апостолов»
Горгонопсия
Феко
Альма
Плодитесь и размножайтесь
Демилитаризованная зона
Деревня 113
Плотина
Вопросы
Октябрь
Ли Цин
Осмотр
Всю ту неделю
Цифры
Исход
Вечер перед отъездом Ли Цина
Школьный учитель
Ноябрь
Дети
Вниз по реке
Город
Будущее
Район 104
Возвращение
Деревня
Весна
Светляки
Память
Июль
И наконец
31 июля
Спустя годы
Река Нямунас
Загробный мир
На глубине

librebook.me

Читать онлайн электронную книгу Стена памяти Memory Wall - 2 - 1 бесплатно и без регистрации!

Энтони Дорр – талантливый и бесстрашный писатель нового поколения. Он смело поднимает самые важные вопросы человеческого бытия. Его персонажи проявляют жизнестойкость, их приключения обретают эпический размах.

Элизабет Гилберт, автор «Есть, молиться, любить»

Всезнающий и всевидящий – как Д. Г. Лоуренс, Толстой, Пинчон, Делилло, – Дорр безошибочно подмечает и узор на крыльях бабочки, и мельчайшие частицы материи во Вселенной, но при этом не обходит стороной неразрешимые вечные вопросы.

The Philadelphia Inquirer

Дорр установил новый стандарт того, на что способна сама форма рассказа. Его короткие истории настолько глубоки, настолько масштабны, что действуют как романы.

Дейв Эггерс

Редко встречаешь писателя, который поможет тебе увидеть мир по-новому. А Дорр делает это на каждой странице!

The Boston Globe

Дорр – выдающийся стилист. Путешествия его героев по миру внешнему и миру внутреннему одинаково завораживают читателя.

Guardian

В этих историях отражается и чудо, и ледяное равнодушие природы; Дорр – великолепный рассказчик.

Outside

При чтении рассказов Дорра в нас пробуждается то восторженное чувство, которое мы испытываем лишь от сильной любви к близкому человеку или предмету наших занятий.

TLS

Благодаря безупречной, классической манере изложения чудеса у Дорра кажутся естественными. Впечатляюще!

Sunday Times

Дорр выступает здесь как свидетель истории – не той истории, что повествует о масштабных событиях и великих людях, а о той, что высвечивает безымянные уголки, из которых и вырастают лучшие рассказы. Это как раз тот редкий случай, когда писатель, не поддаваясь на банальные соблазны, выстраивает незаурядную, сильную и внятную музыку прозы.

Колум Маккэнн

Дорр создает мистическую атмосферу твердым, рассудительным и изящным слогом. После того как вы прочтете книгу, ее персонажи еще долго будут являться вам во сне.

Venue

Проза Дорра завораживает, в его выразительных фразах сочетается зоркость натуралиста и поэтическая образность.

The New York Times Book Review

Энтони Дорр – прекрасный писатель нового поколения. Его рассказы отличает проникновенная глубина и внимание к забытым или вообще неисследованным областям. Эти рассказы не просто описывают красоту – они ее создают.

Рик Басс

Дорр всецело охвачен мыслью о том, что форма материальных объектов может быть подобна форме тех вещей, которые мы лишь пытаемся постичь, – это любовь, утрата, память… Автору удается разбередить наши чувства, когда он обращает свою острую наблюдательность на муки человеческих переживаний.

Hampstead & Highgate Express

Энтони Дорр родился в американском штате Огайо. Некоторое время писатель жил за границей – в Новой Зеландии и на африканском континенте. Затем Дорр вернулся на родину и поселился в штате Айдахо. Возможность увидеть другие страны значительно обогатила внутренний мир Дорра. Яркие описания природы – не результат многочасового чтения книг или статей в интернете. Почти все, о чем пишет Энтони Дорр, он видел собственными глазами. Русскоязычным читателям американский писатель известен сборником рассказов «Собиратель ракушек» и романом «Весь невидимый нам свет», за который автор был удостоен международного признания и Пулицеровской премии.

Real-books.ru

librebook.me

«Вижу себялюбие. И конец света»: отрывки из «Стены памяти» Энтони Дорра

В издательстве «Азбука» выходит «Стена памяти» Энтони Дорра — новый сборник рассказов от автора романа «Весь невидимый нам свет», принесшего ему Пулицеровскую премию и сделавшего его всемирно известным писателем. «Афиша» публикует фрагменты нескольких новелл из книги.

Энтони Дорр

42-летний американский автор, сочиняющий романы («Свет», «Про Грейс»), рассказы («Собиратель ракушек», «Стена памяти») и мемуары («Четыре сезона в Роме»). Финалист шорт-листа Национальной книжной премии.

© Isabelle Selby

Стена памяти

Альма, босая и без парика, стоит в верхней спальне, в руке фонарик. Часы в гостиной тикают и тикают, завершают ночь. Мгновение назад Альма делала что-то очень важное, в этом она совершенно уверена. Что-то жизненно важное. Но теперь не может вспомнить, что именно.

Одно из окон распахнуто. Гостевая кровать аккуратно застелена, покрывало расправлено ровно. На тумбочке у кровати стоит аппарат размером с микроволновку с приклепанной табличкой: «Собственность кейптаунского Института исследования памяти». От него отходят три витых шнура, ведут к чему-то слегка напоминающему мотоциклетный шлем.

Стена напротив Альмы вся сплошь облеплена листочками бумаги. Среди них диаграммы, карты, попадаются мятые клочки, испещренные каракулями. Там не только бумажки: в глаза сразу бросаются пластиковые картриджы размером со спичечный коробок, на крышке каждого выгравирован четырехзначный номер, и каждый с дырочкой — этими дырочками они надеты на вбитые в стену гвозди.

Луч фонарика в руке Альмы упирается в цветную фотографию, на которой мужчина в закатанных до колен штанах выходит из морских волн. Она касается пальцем ее края. На лице мужчины не то улыбка, не то гримаса. Вода холодная. Через все фото надпись, сделанная — она это знает — ее рукой: его имя, Гарольд. Этот мужчина ей знаком. Закрыв глаза, она может припомнить розовый цвет его десен, морщины у него на шее, его руки с узловатыми костяшками пальцев. Он был ее мужем. <…>

Следующие несколько дней

Лицо умирающего Гарольда, сложившийся пополам труп Роджера, невидящий взгляд Тембы — все это крутится в голове Луво, словно сменяющие одна другую картинки какого-то жуткого слайд-шоу. Смерть за смертью неумолимой чередой.

Весь остаток воскресенья он проводит в парке «Компаниз гарден», где система дорожек запутанная, как лабиринт; прячется за стволами, хоронится в листве. Там и сям по газонам пробегают белки; вдоль дубовой аллеи рабочие тянут провода: на Рождество здесь загорятся гирлянды лампочек. Интересно, его кто-нибудь ищет? Может быть, полиция?

В понедельник Луво, засев в кустах около гриль-бара, через открытое окно все утро смотрит по телевизору местные новости. Через несколько часов наконец передают: во Вредехуке пожилая женщина застрелила проникшего в дом мужчину. При этом улица, где стоит сообщающий новость корреспондент с микрофоном, та самая, а вот дом другой, дом даже не соседний. На заднем плане видно, что улица перегорожена натянутой поперек проезжей части полосатой красно-желтой полицейской лентой. О старческом слабоумии Альмы корреспондент не говорит и ни словом не упоминает ни Феко, ни Тембу. Сообщников у убитого грабителя вроде как бы и не было. Весь репортаж занимает самое большее секунд двадцать пять.

В квартиру Роджера Луво не возвращается. <…>

Плодитесь и разможайтесь

Имоджина маленькая, беленькая. Волосы как сахарная вата, бледный лобик, меловые ручки. Снежная Королева. Молочная Принцесса. На левом бицепсе татуировка — черная паутина. Имоджина — менеджер по распределению ресурсов в компании «Сайклопс инджиниринг» (город Ларами, штат Вайоминг).

Герб среднего роста и сложения, лысый и не особенно амбициозный. Обнажающиеся в улыбке, его зубы похожи на впопыхах собранную мозаику. Еще у него бросаются в глаза вены на предплечьях — все руки ими оплетены, как корнями какого-то растения. Он ведет у выпускников Вайомингского университета курс молекулярной филогенетики. Они с Имоджиной живут в пятнадцати милях от города в одноэтажном кирпично-деревянном доме с участком в пять акров, заросшим преимущественно шалфеем и кострецом. Зато у них свой кусок сухого русла с несколькими тополями, кладбище брошенных шин (Герб собирается произвести там расчистку) и целая стая перепелок, которые иногда ранним утром принимаются опрометью перебегать подъездную дорожку. У Имоджины двадцать две птичьи кормушки — и на столбах, и из-под крыши свисают, и плоские, и сферические, и сделанные из банок из-под кофе, и в виде маленьких швейцарских шале, — так что каждый вечер, придя с работы, она ходит от одной к другой со стремянкой и ведерком семенной смеси, подсыпает, чтобы были полные.

В сентябре 2002-го Имоджина глотает последнюю противозачаточную таблетку, и они с Гербом выходят вместе на подъездную дорожку, чтобы обухом топора вдрызг раздолбать там пустую баночку из-под пилюль. Герба это возбуждает: связки у Имоджины на шее напрягаются — хрясь! — и осколки пластика разлетаются по гравию. Последнее время он постоянно думает о детях, представляет себе, как приходит домой с занятий, а там его встречает потомство, да в таком количестве, что аж мебели не видать.

На протяжении следующих тридцати суток Герб и Имоджина занимаются сексом шесть раз, делая это по утрам. После секса Имоджина каждый раз вздымает таз чуть ли не к потолку, закрывает глаза и пытается вообразить то, что описал ей Герб: как неисчислимые полчища сперматозоидов вливаются в шейку матки, все там заполняют и проникают в фаллопиевы трубы. После чего их с Гербом хромосомы сцепляются друг с дружкой; в своем воображении она при этом даже как бы слышит еле уловимый щелчок — будто сомкнулись два зубчика застежки-молнии.

Потом в окнах появляется солнце, и Герб ставит подогреваться хлеб для тостов. А оплодотворенная яйцеклетка, похожая на крошечный вопросительный знак, с этого момента начинает свое развитие в утробе. <…>

Плотина

Староста деревни стоит под зонтиком, за ним здание правление, с крыши капает. Небо как завеса из серебряных нитей.

—Что верно, то верно, — говорит он. — Мы намечены к затоплению. За собственность выдадут компенсации. Переезд оплатят. У нас в запасе одиннадцать месяцев.

Под ним, на нижней ступеньке крыльца, обхватив колени, сидят его дочери. Мужчины в дождевиках тихо гомонят, переминаются. Перекликаясь друг с дружкой, мимо пролетают штук десять чаек.

На строительных планах переплетение контурных линий, и деревня среди них не больше пылинки, обведенной красным кружком, означающим затопление. Единственным ее названием служит номер.

Один-один-три, один-тринадцать, один плюс один плюс три — это пять. Прорицательница в своей лачуге садится на корточки и бросает зернышки на доску с цифрами.

— Вижу себялюбие, — говорит она. — Жажду наживы. Чашу искупления. И конец света.

Дальние родственники из других приречных городков, уже переселенных, шлют письма, свидетельствуя о хорошей жизни. Настоящие школы, приличные больницы, центрально отопление, холодильники, аппаратура для караоке. В районах расселения есть все, чего в деревнях нет. Электричество, доступное двадцать четыре часа в сутки. Свежее мясо на каждом углу. Вы перепрыгнете через полстолетия, пишут они.

Староста деревни дарит жителям бочку с пивом; устраивают празднество. На пристани тарахтят генераторы, среди листвы деревьев горят огни, иногда какая-нибудь лампа лопается, деревенские радостно хохочут, глядя, как над ветками подымается дым. <…>

Отрезаем лишнее, оставляя суть: в этом сообщении меньше 280 символов — так же, как и в нашем твиттере

daily.afisha.ru

Стена памяти (сборник). *** (Энтони Дорр, 2010)

Anthony Doerr

MEMORY WALL

Copyright © Anthony Doerr, 2010

All rights reserved

© В. Бошняк, перевод, примечания, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Энтони Дорр – талантливый и бесстрашный писатель нового поколения. Он смело поднимает самые важные вопросы человеческого бытия. Его персонажи проявляют жизнестойкость, их приключения обретают эпический размах.

Элизабет Гилберт, автор «Есть, молиться, любить»

Всезнающий и всевидящий – как Д. Г. Лоуренс, Толстой, Пинчон, Делилло, – Дорр безошибочно подмечает и узор на крыльях бабочки, и мельчайшие частицы материи во Вселенной, но при этом не обходит стороной неразрешимые вечные вопросы.

The Philadelphia Inquirer

Дорр установил новый стандарт того, на что способна сама форма рассказа. Его короткие истории настолько глубоки, настолько масштабны, что действуют как романы.

Дейв Эггерс

Редко встречаешь писателя, который поможет тебе увидеть мир по-новому. А Дорр делает это на каждой странице!

The Boston Globe

Дорр – выдающийся стилист. Путешествия его героев по миру внешнему и миру внутреннему одинаково завораживают читателя.

Guardian

В этих историях отражается и чудо, и ледяное равнодушие природы; Дорр – великолепный рассказчик.

Outside

При чтении рассказов Дорра в нас пробуждается то восторженное чувство, которое мы испытываем лишь от сильной любви к близкому человеку или предмету наших занятий.

TLS

Благодаря безупречной, классической манере изложения чудеса у Дорра кажутся естественными. Впечатляюще!

Sunday Times

Дорр выступает здесь как свидетель истории – не той истории, что повествует о масштабных событиях и великих людях, а о той, что высвечивает безымянные уголки, из которых и вырастают лучшие рассказы. Это как раз тот редкий случай, когда писатель, не поддаваясь на банальные соблазны, выстраивает незаурядную, сильную и внятную музыку прозы.

Колум Маккэнн

Дорр создает мистическую атмосферу твердым, рассудительным и изящным слогом. После того как вы прочтете книгу, ее персонажи еще долго будут являться вам во сне.

Venue

Проза Дорра завораживает, в его выразительных фразах сочетается зоркость натуралиста и поэтическая образность.

The New York Times Book Review

Энтони Дорр – прекрасный писатель нового поколения. Его рассказы отличает проникновенная глубина и внимание к забытым или вообще неисследованным областям. Эти рассказы не просто описывают красоту – они ее создают.

Рик Басс

Дорр всецело охвачен мыслью о том, что форма материальных объектов может быть подобна форме тех вещей, которые мы лишь пытаемся постичь, – это любовь, утрата, память… Автору удается разбередить наши чувства, когда он обращает свою острую наблюдательность на муки человеческих переживаний.

Hampstead & Highgate Express

Энтони Дорр родился в американском штате Огайо. Некоторое время писатель жил за границей – в Новой Зеландии и на африканском континенте. Затем Дорр вернулся на родину и поселился в штате Айдахо. Возможность увидеть другие страны значительно обогатила внутренний мир Дорра. Яркие описания природы – не результат многочасового чтения книг или статей в интернете. Почти все, о чем пишет Энтони Дорр, он видел собственными глазами. Русскоязычным читателям американский писатель известен сборником рассказов «Собиратель ракушек» и романом «Весь невидимый нам свет», за который автор был удостоен международного признания и Пулицеровской премии.

Real-books.ru

kartaslov.ru


Смотрите также

© АКТИВСТРОЙ. Карта сайта, XML.